Как самим сделать лепнину на стене

Как самим сделать лепнину на стене
Как самим сделать лепнину на стене
Как самим сделать лепнину на стене
Posted by admin on Mrz 20 2017

Всё было единым. Но я об этом не знал.

Мне досталось крошечное тело, пронизанное Океаническим Блаженством. Чувства тела, впрочем, не было. Границы между моим внутренним «я», внешним миром и телом Другого ощущались как прозрачные. Я был слит с Океаном.
Я был Океаном. И Океан был мной.

С Блаженством меня связывала пуповина. По этому каналу ко мне поступало всё необходимое: витамины, минералы, питательные вещества. Тело было сыто, защищено. К тому же, не ограничено временными рамками, даже самим понятием «время». Потому оно могло в полной мере насладиться Океаническим Блаженством.

Для этого не нужно было ни совершать какие-то усилия или движения, ни выполнять задачи или функции. Не нужно было размышлять, а тем более заботиться о ком-то.  Достаточно было лишь плыть по течению, оставаться в потоке, и для этого не следовало что-то предпринимать. Хотя одна моя рука и теребила членик, внутренняя  вибрация эта лишь искажала заведомо данное состояние, в котором я и без того пребывал – состояние рая. Моё «я»  покоилось в блаженном единстве с миром.

Мне представляется сложным вспомнить собственные переживания в тот год, тем более, описать их в словесной форме. Во-первых, ни долговременной памяти, ни голоса, ни речи не было. Океаническое Блаженство было разлито не только вне всякого языка, но и, пожалуй, вне понимания.

Во-вторых, моё «я» было растворённым в моменте и в переживании, целиком преданным наслаждению бытиём здесь и сейчас. Самые близкие понятия, описывающие Блаженство, это, наверное: единение, умиротворение, гармония. Вне пространства. Также – вне времени.

 

Я не припомню, как моё тело вдруг оказалось в Лесах. Океаническое Блаженство было вдруг безвозвратно утеряно. Возможно, что Лесам предшествовало некое увольнение, назовём его «рождение». Это было вытеснение в мир, показавшийся мне с первого взгляда тёмным пустырём, серой пустыней. Тело ощущалось теперь как строго ограниченное, моё собственное тело. Однако, это ощущение „самости“ было шатким, зыбким и туманным. На пустыре сновали туда-сюда какие-то люди, звери, машины. Внешний мир с его постоянным неясным гулом и суетой, которую я не понимал, вызывал во мне отчуждение, панику и страх. Его шаткая Земная Твердь явилась полной противоположностью равновесию, защищенности и безопасности Океана. Спокойнее я почувствовал себя лишь тогда, когда моё тело совершило Побег, в Леса. Побег не был запланированным.  Я даже не уверен, что это был вполне физический Побег, а не только психический, внутренний.

Жизнь в Лесах состояла из кружения, брожения по кругу, движения-туда-сюда-обратно, представлявшимся на первый взгляд бессмысленным. В дремучих Лесах сбивалось в стаи и кружило по одному лишь ему понятным маршрутам разное зверьё: волки, койоты, ежи. Под землёй кружили в своих туннелях кроты. На опушке леса у озера кружили псы, а над ними в воздухе кружили ястребы. В кустах же около пруда кружили и бродили странные люди, точнее, только мужчины. И кружили они точь-в-точь как зверьё!

Мир как Cruising. И кружение это было продиктовано одним лишь инстинктом, обусловленным слепой жаждой удовлетворения. Мужчины, участвовавшие в этом действе, были отщепенцами, шантрапой, отбросами общества. Они являлись продуктами распада лицемерной цивилизации, напрочь вытеснившей в бессознательное свои собственные древние инстинкты.

Большинство мужчин было одето бедно, потрепанно, небрежно. Лишь некоторые выглядели респектабельно, но следы нищеты и грубого использования были отражены на их лицах – всегда уставших, увядших, печальных. В их погасших глазах сквозили обида и смирение. И, конечно, жажда наслаждений любой ценой — бесконечная, неутолённая.

Я наблюдал жизнь в Лесах. Большинство зверей и мужчин были озабочены добычей пищи. Все остальное время, за исключением короткого сна, они неспешно двигались по кругу, иногда странно косясь друг на друга. Временами кто-то из их племени останавливался и доставал эрегированный член. Затем он неистово дёргал свой орган, безумно оглядываясь на собратьев. Иногда нищие старики сбивались в пары, тройки или группы, хватая друг друга за пенисы, со всей силы сжимая их, нагибаясь, пробуя на вкус. Случалось, что в густых зарослях они подолгу сосали друг у друга, или отдавались друг другу, мыча и рыча. Кто-то кончал, брызгая на чёрную Землю, или на зелёную листву.  После он обычно ретировался, выбывая из круга. Действо это происходило в Лесах день и ночь, круглые сутки. Пики активности случались перед полуднем, в послеобеденный час и вечерами, до рассвета.

Моё тело задержалось в Лесах на шестнадцать долгих лет. Это анонимное кружение в стае даже не позволяло ему почувствовать себя живым! Напротив, кружение оставляло после себя чувство мерзости, отвращения, купания в грязи. Но моё тело не имело никакого представления о том, куда ему ещё податься. В какой-то момент чувство отторжения и стадной скуки Лесов победило страх перед внешним миром. Тогда я решил вернуться в этот мир, не особенно взвешивая «за» и «против».

 

Сперва я об этом сильно пожалел. Казарма, в которой моё тело очутилось по возвращению, была ещё уродливее и омерзительнее Лесов. Здесь существовала строгая и незыблемая иерархия, разделение на верхних и нижних, на офицеров и солдат. Это деление было случайным. Но именно оно определяло участь каждого.

Мне, как новичку была уготовлена роль последнего солдата.  Жизнь в Казарме была организована по принципу «Выживи, или убей!» А выжить здесь мог лишь сильнейший. По приезду моё тело первым делом «опробовал» лейтенант, после него -  прапорщики и сержанты. Затем как самого нижнего недосолдата его ежедневно насиловали те, кто считал себя солдатами, призванными в полной мере. Если тело пыталось сопротивляться, его тут же били кулаком или прикладом, или хлыстали ремнями и плетьми. На коже появились порезы, рубцы, синяки. Толком умыться в Казарме было нельзя, поэтому анус день и ночь кровоточил и болел, а вокруг губ образовался грибок. Кости ломило, а мышцы часто сводило судорогами. Всё тело исхудало и дрожало, корчилось от боли. Мой взгляд стал запуганным, а веки подрагивали, глаза мучил нервный тик. При всём этом кошмаре каждый день здесь следовало тренироваться: бегать во всём обмундировании, плавать с автоматом, строить мосты, таскать тяжести. После ночных побоев и травм ни на что не оставалось сил. Тело могло лишь ползать или лежать под палящим солнцем, за что заслуживало оскорбления и пинки, помимо официального штрафа за уклонение от обязанностей, – сидения в карцере. Это показалось ему даже облегчением, ведь там оно, наконец, могло выспаться. Питание в Карцере было скудным и однообразным: Каша. Хлеб. Молоко. Вода. По окончанию срока и возвращению в Казарму всё осталось как прежде: изнасилования и пытки, пуще прежнего. Обычно по ночам, не позволяя мне спать дольше двух часов кряду.

Это тягостное существование моего тела, которому в Казарме суждено было стать даже не рабом, но лишь куском плоти, объектом издевательств, извращённого наслаждения и тупой эксплуатации, не могло, конечно, сравниться с лесным блужданием и кружением. Кружение было, по сути, слепым следованием древнейшему инстинкту. Казарма же была и ужаснее, и страшнее, и болезненнее. Казарма оставила после себя ряд тяжёлых травм, шрамов, ран – физических и душевных.

В какой-то момент оставаться в Казарме стало больше невыносимо. Я был не в состоянии продолжать жить. И вот, когда моё тело отчаялось, когда его, казалось, подвели совсем близко к самоубийству, случилось нечто неожиданное – меня повысили в звании, до офицера! Я стал прапорщиком!

Тем самым я оказался на другой, противоположной стороне Казармы, этой машины агрессивной власти. Теперь моё тело могло не только ежедневно есть мясо, рыбу и пить пиво, не только носить добротную униформу и пистолет. Главное – теперь ему было позволено оскорблять, бить, насиловать и унижать солдат, как раньше солдаты проделывали это с ним.

Во мне пробудилась месть, само собой. На неё вдруг нашлись недюжинные силы. Со всей возможной яростью тело моё отныне сношало и дубасило солдафонов, ему теперь подчинённых. Я чувствовал абсолютное могущество своей руки, продолжением которой отныне был пистолет. Тело окончательно вышло на первый план и ощущалось как всесильное. Если у меня и появлялись какие-то мысли, то только о том, как бы поизощрённее поиметь какого-нибудь солдата, или как пожёстче наказать того, кто чуть ниже меня чином. Время моё было распределено между тренировками и осуществлением мести, хотя, теперь моё тело было не ограничено в еде и во сне. И если раньше я был в Казарме никем: тряпкой, рабом, козлом отпущения, то теперь я стал в Казарме всем: господином, насильником, палачом.

Я узнал о „преимуществах“ жизни в Казарме и на собственной шкуре прочувствовал истинность ницшеанского афоризма „всё в жизни, что не убивает меня, делает меня сильнее“. После такой школы жизни мне всё было по плечу. Во всяком случае, – многое. Я мог делать карьеру в Казарме, даже дослужиться до майора или подполковника. Но я знал, что следует  двигаться дальше. Поэтому выбрал наименьшее из всех возможных зол – Клетку.

 

Моё тело покинуло Казарму после 3-летней службы. Карманы серой шинели были полны  меди: мне выплатили жалованье, отступные и сверхурочные. На эти деньги я более-менее удобно обустроил свою Клетку. Я снял квартирку неподалёку от центра. Приобрел кухонную утварь, шкаф, письменный стол, кровать и синюю софу – всё самое необходимое. Я устроился мелким клерком в контору и был рад наконец-то иметь нормальную работу и доход, хоть и очень скудный. Отработав несколько месяцев и привыкнув, я женился. Моё тело работало по 40 часов в неделю. По вечерам и на выходных оно проводило время с женой.

Жена моя не была ни красавицей, ни уродиной, ни особенно образованной, ни глупой. Она была на два года младше меня и работала сиделкой в больнице рядом с конторой. К сожалению, у нас было мало общих тем для разговоров, а общих интересов и вовсе не было.
С понедельника по пятницу тело возвращалось из конторы в 18:30. За ужином, как правило около 20 часов, мы говорили на повседневные темы, как у кого прошёл день. В 21 час мы отправлялись в постель. Соитие у нас случалось почти каждый день, и почти каждый день одинаково. Жена моя стеснялась сношаться при свете, поэтому мы блуждали в потёмках. После того как выключался свет, она ложилась на спину. Задирала подол ночной рубашки, поднимала ноги, раздвигала их. Этот ритуал следовало расценивать как приглашение. Моё тело наваливалось на неё сверху. Оно монотонно двигало тазом, ускорялось, тяжело дышало. Не помню, что я в это время себе представлял. Её тело никогда не проявляло особенной активности. Иногда оно тихонько скулило.

Когда я заканчивал (обычно всё у нас длилось 10-15 минут) мы засыпали и дремали до 6 утра. На выходных можно было спать дольше. Выспавшись, моё тело вновь овладевало ею лёжа сверху, крепко прижимаясь, заходя сзади. Тогда моя жена выказывала некоторые признаки страсти. Видимо, это относилось к супружескому долгу.
Или, наоборот, к праву супруги? Не знаю…

В Клетке я поправил телесное здоровье. Шрамы постепенно зарубцевались, синяки и гематомы прошли. Даже морщины разгладились. Мое тело стало походить на человеческое.

Жена никогда мне не изменяла, но ревностно следила за тем, чтобы и я не смотрел «на сторону». Она вела строгий контроль, читала все мои письма, даже из конторы. На улице я иногда заглядывался на других. Моё тело, признаюсь, вожделело и других женщин. Но я очень боялся потерять жену. Потерять семью – для меня это означало потерять себя, свою цель и смысл жизни.

Любил ли я её? – Ну, конечно! И наша любовь вполне соответствовала всем принципам, устоям, догмам и канонам Клетки. Она даже была узаконена официальным штампом. Синей печатью.

По воскресеньям наши тела синхронно двигались по направлению к церкви. Батюшка читал свою проповедь, а нам, прихожанам, нужно было молиться, „замаливать грехи“. Для этого телам следовало иногда вставать на колени, но просто сидеть и читать текст тоже позволялось. Каждую неделю текст был одним и тем же. Или мне только так казалось? Это, вероятно, не имело большого значения. Я так и понимал церковь, бога и веру: дали молитвенник – значит усади тело на скамью и молись!

Лишь после более чем десяти лет, прожитых в Клетке, я усомнился в святости такой жизни. Это произошло по воле случайности. Не секрет, что большинство людей проживают жизнь в разных Клетках. Лишь изредка кто-то серьёзно задумывается об альтернативе, и ещё реже некто пытается претворить альтернативу в жизнь. Я же отлично помнил, что прошёл и Океан, и Леса, и Казарму. Поэтому я предполагал, что должен существовать выход и из Клетки.

Случай представился, когда тело моё в очередной раз отсиживало в церкви воскресную мессу. Я вдруг задумался, что за грехи я пытаюсь тут отмолить: Грешник ли я на самом деле? И что в принципе означает понятие „грех“? Ничего толком не придумав, после проповеди я решил впервые за всё время в Клетке согрешить. „Тогда мне на следующей мессе по крайней мере определённо будет, что замаливать,“ – думал я. Согласия у батюшки я не спросил. Было бы странно пытаться получить у него «благословение» на грех. Тем более, что я всё ещё находился в Клетке.

Моё тело не нашло лучшей возможности „согрешить“, кроме как купить девку на ночь. Разнузданный секс за деньги показался ему после скитаний в Лесах, насилия в Казарме и долгих лет, прожитых в Клетке, живым воплощением греха. Прежде всего, потому, что Леса и Казарму оно не выбирало само. Просто, так получилось. Но это было проявление его собственной дерзкой воли – поменять Клетку на Бордель.

 

Впервые я попал в Бордель в возрасте 33 лет. Я сразу же почувствовал, что проведу здесь лучшую часть жизни, её середину. Хотя, тогда я, конечно, не мог осознавать, что мне предстоит не только поселиться здесь, но и испытать на собственной шкуре различные «бордельные роли». Это не означало, что моё тело и в самом деле с самого первого дня жило в Борделе. Нет, первое время оно продолжало жить в Клетке, ходя время от времени по девкам. Тем не менее, все мои мысли и чувства с самого начала пребывали с этими девками. То было довольно-таки однообразное кино.

Менять телесную энергию на энергию денег – в этом, как ни парадоксально, был также и аспект познания. Регулярно, от одного до четырёх раз в месяц, оплачивая близость, я распознал, что финансово-сексуальный обмен является не только одним из аспектов моей личной жизни, но и существенной частью всей эпохи. Сексуально-денежный обмен – в наше время это первичный, правящий принцип! Весь мир – это один большой публичный дом, где на разных этажах продаются и покупаются шлюхи разного пола, класса, профиля, возраста и внешнего вида. Просто остальные продают или сдают в аренду другие чести тела: голову, руки, сердце… И даже не важно, остаёшься ли ты на протяжении всей жизни вне бордельных стен, забегаешь ли туда лишь на пару минут, или пытаешься покинуть Бордель навсегда: Так или иначе, ты остаёшься в матрице публичного дома, коль скоро ты появился на свет в эпоху Борделей, когда чувства и мысли продаются и покупаются, подобно телам. Мир как Бордель. Бордель как дух времени. Многое мне вдруг стало понятным, ясным, очевидным. Океаническое Блаженство, Леса, Казарма, Клетка… – только ступени одной и той же лестницы, ведущей в Бордель…

В какой-то момент я вспомнил о Казарме, о дуализме ролей палача и жертвы: тот, кто причиняет боль и тот, кому её причиняют. Пришло сознание, что можно быть тем и другим не только в одном теле, но и одновременно. В Борделе иерархия работала точь в точь как в Казарме, с той только разницей, что верхний брал нижнего не грубой силой, а по добровольной договорённости, как правило – по финансовой. И, если какая-то девка заработала достаточно денег, она могла в тот же вечер сама стать фраером.

Так и моё тело примерило на себя роль проститутки. В конце концов, оно было ещё относительно молодым, очень опытным, не лишённым шарма и не уродливым. Оно сперва работало эскортом, затем эротическим массажистом и порно-актёром. Клиентов оно принимало после работы, и это обеспечивало ему хорошее подспорье к жалованью. После нескольких успешных опытов я открыл свой собственный публичный дом.

В начале мой Бордель был крохотным и обветшалым. Мне приходилось довольно тяжело: нужно было иметь дело с полицией, с бюрократами, конкурентами, и с истеричными работницами. Со всеми приходилось идти на компромиссы. Бизнес развивался медленно и волнообразно, но он шёл в гору. О том, чтобы вернуться в Клетку, теперь не было и речи. Я уволился из конторы, развёлся с женой, оставил ей квартирку. Развязав самому себе руки, мне удалось совершить прыжок, в течении одного года увеличив количество девочек от трёх до тридцати. Ключ к успеху состоял в понимании Принципа Взаимной Выгоды. Мне нужно было действовать, ориентируясь на клиентов и коллег, так, чтобы принести выгоду окружающим. В этом и состояла суть секст-денежного обмена, к которому у нас в Борделе всё и всегда сводилось. Так со временем я стал владельцем самого большого и роскошного Борделя провинции.

Спустя несколько лет я открыл небезинтересную закономерность: чем ниже я устанавливал плату за вход, тем больше клиентов нас посещали, так что мне всегда было выгоднее обслуживать полный дом людей за низкую плату, чем пару-тройку клиентов за высокую. В конце концов, я сделал цену за вход почти символической, так что каждый вечер к нам приходили целые толпы. Зарабатывал я на продаже напитков и готовых блюд. Вскоре я стал кем-то вроде владельца клуба, а не Борделя.

Я всегда был в хороших отношениях с девочками, в том числе с девочками конкурентов, а также с самими конкурентами и с их клиентами. Другие боссы вечно ссорились между собой из-за работниц, а те в свою очередь вынуждены были переходить на новое место, а то и вовсе покидали город. Я же позволял своим коллегам и конкурентам делать что захотят, всё меньше гонясь за выгодой: ведь деньгами, да и сексом моё тело теперь было обеспечено до конца жизни. Как ни странно, чем больше денег я отпускал, тем больше зарабатывал, и тем больше женщины буквально липли ко мне. Вскоре у меня появилось несколько постоянных любовниц и пара „платонических“ подруг. Так я осознал ценность человеческих отношений. Я понял, что теплые и открытые дружеские отношения важнее, чем деньги и секс в „сыром“ виде.

Я всё больше уходил от дел, передал весь бизнес управляющему, оставив за собой только контрольную функцию. Так я, сам того не желая, оказался в Коммуне.

 

Коммуна представляла собой большую деревню,  жители которой во всех аспектах стремились к равенству, толерантности и плюрализму. Что касается работы, то члены Коммуны были одновременно своими собственными начальниками и подчинёнными, „the team of all leaders“. Что же до личных дел, то многие из них состояли в полигамных или открытых отношениях, но некоторые находились и в моногамных, или в тех, которые они называли „серийной моногамией“. В коммуне были гетеро- и гомосексуалисты, бисексуалы, транссексуалы, асексуалы и другие сексуальные меньшинства, стремящиеся к мирному сосуществованию под одной крышей.

Все они желали обладать равными правами и свободами. Ревности в коммуне любой ценой старались избежать. Если кто-то ревновал, все остальные приходили с ним поговорить. Ревнивца направляли на специальные консультации, приглашали на форум или посылали к психотерапевту, для более тщательного обследования. Всё это делалось с одной единственной целью – полностью искоренить ревность. Коммунисты также рьяно стремились побороть догмы и табу. Во всяком случае, они так утверждали. Если не было оговорено ничего другого, каждому жителю Коммуны позволено было иметь близость с любым другим, как минимум это было записано в их законодательном кодексе. Коммуна была хитросплетением человеческих отношений: дружеских, супружеских, финансовых, а руководящими политическими принципами Коммуны были равноправие, толерантность, демократия. На психологическом уровне это были взаимопонимание, сопереживание и разделение. Все общие вопросы в Коммуне решались сообща – на форуме, за круглым столом, или путём голосования. После того как я повидал, как живут люди в других частях света,  сам факт того, что общество и правда способно существовать по таким принципам, стал  для меня открытием, даже откровением. Я с жаром и упоением рассказал любовницам, друзьям и подругам о Коммуне. Они заразились идеей и тут же последовали за мной.

Поначалу от жизни в Коммуне я ощущал эйфорию. Сосуществование, основанное на свободе индивидуума, дружбе и справедливости тронуло меня до глубины души, показалось мне идиллией, хотя утверждалось там это только на бумаге. Постепенно я стал асом по части человеческих ценностей и взаимоотношений, был способен разрешить конфликты и сплотить людей ради общего дела. Но я также с течением времени распознал, каким огромным вызовом являлось такое устройство общества. И всё чаще требование всеобщей свободы и реализации интересов всех и каждого оказывалось на деле и вовсе утопией. В конце концов, я признал: такой порядок является непосильным требованием к каждому из нас, членов, и ко всей нашей Коммуне в целом.

Камнем преткновения в практике всеобщей благости оказалось принятие решений. Чтобы  принять какое-нибудь решение, даже самое незначительное, но верное для всех, нужно было подолгу выслушивать каждого и перманентно коммуницировать друг с другом. Поэтому большая часть времени в коммуне тратилась в бесконечных обсуждениях на форумах и за столом переговоров, вечных и нескончаемых. Самое обидное, что всё чаще ничто и никуда не двигалось. Принятие решения часто было невозможным из-за отсутствия лидера, или кворума, так что всё в конце концов возвращалось на круги своя, а именно: что-то развивалось только там, где это было взаимовыгодно.

Также и в личной сфере, в отношениях: Когда у тебя несколько партнёров и ты желаешь быть прозрачным и честным со всеми, тебе приходится получать согласие всех, прежде чем предпринять что-нибудь, или провести вместе ночь. Как правило, у каждого есть возражения. Но, так как решающего слова нет ни у кого, отношения деградируют до дискуссий. И вот, уже вся Коммуна превращается в один бесконечно длинный дискуссионный стол…

Нескончаемые обсуждения, переговоры, консультации, дебаты и дискурсы, как правило без ясного консенсуса или результата, давались мне всё с большим трудом. Я уставал от «коммунаникации», которая всё больше становилась самоцелью. Общение, речь как она есть, а не её назначение, продукт, всеобщее благо или эволюция, стояли в Коммуне во главе угла. Нет, путь к Коммуне был её целью. Однако у меня не было при этом чувства, что этот путь мой. Скорее, я жил для Коммуны и жертвовал собой ради неё.

 

И всё же, сперва я не мог ни уйти, ни остаться. Как всегда в кризисных ситуациях, я решил радикально изменить своё положение. Я взял отпуск, и, не поставив никого в известность, отправился в Круиз. Так я оказался на корабле. Мне предстояло долгое путешествие, кругосветное плавание. Постепенно я познакомился с другими пассажирами. Было удивительно, что на борту корабля я встречался с людьми аналогичного типа – с одинокими искателями истины, которые успели повидать и огонь, и воду и медные трубы.

Круиз представлял собой закрытое общество. Мы были глобальными кочевниками. Скитальцами, путниками, странниками, сплочёнными общим прошлым. Или общей тайной… В чём она заключалась? Наверное, в том, что всем здесь присутствующим уже были знакомы и Океаническое Блаженство, и Леса, и Казармы, и Клетки, и Бордели и Коммуны, хотя мы, конечно, по-разному называли, понимали и интерпретировали их. Кроме того, всем пришлось оставить свои коммуны, чтобы оказаться здесь, на борту корабля. По этой причине пассажиры казались родственными душами: нас сплотили многосложность событий и общий опыт – наш общий секрет. Это привело к тому, что мы отлично понимали друг друга, и потому сдружились. При этом, каждый мог оставаться самим собой: постоянным, невозмутимым, самодостаточным. Вне ожиданий от ближнего, вне товарно-денежных отношений с ним, без того, чтобы о чём-то с кем-то спорить, но и не спрашивая ни у кого разрешения. Если между нами и возникали противоречия и конфликты, то они решались посредством определений столь индивидуальных понятий и категорий, как «личное призвание», «свобода» или «истина», а не посредством дискуссий об общественных, коллективных ценностях и категориях, и уж точно никак не с помощью коммуникации как самоцели… Круиз наш был собранием одиночек. Но мы осознавали своё родство друг другу, каждый – по своему уникальный экземпляр. Мы были реализованными, невозмутимыми, хладнокровными. И от одиночества не страдали.

Другими словами, это был корабль с пассажирами, не только нашедшими свои личные ниши, но и знающими жизнь за их пределами. Каждый из нас мог бы руководить какой-нибудь Клеткой, Борделем или даже Коммуной, чем некоторые из нас и собирались заняться по возвращению из путешествия.

Наиболее распространённым времяпрепровождением на Корабле была Игра. Архитектурно она была организована в виде семи кают, одинаковых правильных шестиугольников, расположенных в виде цветка. Вокруг каюты-сердцевины были расположены по часовой стрелке: Каюта-Океаническое Блаженство, Каюта-Леса, Каюта-Казарма, Каюта-Клетка, Каюта-Бордель и Каюта-Коммуна. Сама же сердцевина являлась Каютой-Кораблём, внутри Корабля. Каждый из нас, тайных членов, мог выбрать каюту для игры себе по вкусу.  При этом, он должен был соблюдать правила Игры, действующие в данной каюте. Со сводом правил внешних кают каждый из нас был всесторонне знаком. Само собой.

Большинство игроков, не смотря на свой преклонный возраст и острый ум, чувствовали ностальгию по внешним каютам. Многие из них восторженно играли в Бордель или в Клетку, сполна отдаваясь Принципу Взаимной Выгоды или Устоям, как нормальные взрослые, или как дети. Были и такие, кому нравились Агрессивная Телесность Казармы или Племенной Уклад Лесов.  Были здесь также и ностальгики по Океаническому Блаженству в Материнской Утробе. Все они пробуждали во мне сентиментальные чувства.

Что же до меня самого, то я совсем не тосковал по собственному прошлому. Наибольший интерес у меня вызывала Игра, разыгрывающаяся здесь и сейчас, в середине этого „цветка – Круиза“. Поэтому время я проводил, играя в то, что есть – в Круиз в Круизе.

Как ни странно, каюта в середине была наименее посещаемой. Большинство игроков планировали после Круиза вернуться в свои модули. Только некоторые из нас втайне лелеяли надежду совершить Круиз повторно, – они то и играли здесь! Интерьер 30х годов ушедшего столетия и  античные вазы.  Шелковые одеяния и экзотические цветы. Чувственные встречи и  аристократическая манера поведения. Юмор и отсутствие догм. Выдержанный коньяк и старинная библиотека на разных языках. Эпикурейство в лучшем смысле слова увлекало нас, Игроков Сердцевины. Но не только оно: игра в середине цветка способствовала тому, что мы всё глубже могли прислушаться к сердцу вещей.

Корабельный стиль жизни во всей его оригинальности и полноте был сильным искушением. Беззаботность, роскошь и утонченная элегантность явились поводом к тому, чтобы совершить кругосветное путешествие ещё два раза. Во время второго круиза я целиком посвящал себя Игре и осознанному, изысканному, культивированному образу жизни. Я позволил себе проживать каждый день как произведение искусства. Игра как модуль по сути являлась воплощением античного Lebenskunst: время я проводил за письменным столом или в библиотеке. Я  много читал, сочинял стихи, эссе, новеллы. Вечера и ночи проводил в компании прекрасных салонных дам, опытных гейш, талантливых актрис и обворожительных куртизанок. Балет, флирт, театр и гурманство сочетались здесь с тонким эротизмом, остроумными беседами и вдохновляющими страстями. Дух гармонировал в этих стенах с интеллектом, со всеми пятью чувствами и с высокой культурой.
Должен признаться, что я всегда стремился к столь обильной и благородной жизни. В Круизе я был не только богат, как успешный предприниматель, и не только окружен вниманием, как Гуру. Но я был реализован как свободный художник, как творец своей собственной реальности. Моё тело обладало властью, а дух уникальными способностями, но он не был зависим от них. В центре игрового салона я почувствовал себя по-настоящему счастливым, впервые за всё время цикла.

Здесь я встретил одного человека, навсегда, казалось, поселившегося в середине цветка. Он был всесторонне образован, очень умён, деликатен и всё ещё хорош собой, не смотря на седину и глубокие морщины. У него, как и у меня, было достаточно денег, славы и обаяния, чтобы совершать кругосветное путешествие снова и снова – никто даже не посмел бы намекнуть ему, что пришло время сойти на сушу, освободив место другим гостям. Я сдружился с этим салонным мэтром, которого про себя называл Магистром Игры, так сильно он напоминал мне персонажа Гессе. Однако, наблюдая за ним, я осознал, что моё тело не желает подобно ему состарится в этом роскошном Круизе, организованном для избранных и посвященных. Внутренний голос шептал мне, что моё тело должно отречься от благородных излишеств, что оно должно отказаться от самого большого искушения – умереть реализованным, счастливым и самодостаточным человеком.

Поэтому, я решительно сошёл на сушу, где-то в середине четвёртого круиза. Капитан причалил у небольшого островка, показавшимся мне необитаемым. Этот остров приглянулся мне своей экзотической природой, так что я не испугался участи Робинзона. Я навсегда распрощался с полюбившимися друзьями. Прощание с Magister Ludi было особенно трогательным.

 

Остров по виду напоминал прилежно и скрупулёзно ухоженный заповедник, настолько искусно замаскированный под естественный, что ассоциировался с дикостью, нетронутостью, девственностью. Моё тело долго скиталось  в одиночестве, глаза созерцали растения, восхищались их красотой. Нутром я чувствовал присутствие поблизости человеческого духа. И правда: когда солнце стало скрываться за горизонтом, моё тело, голодное и уставшее, вдруг вышло к Монастырю.

Монастырь располагался под открытым небом. Он представлял собой ряд хижин и бараков круглой формы, выстроенных вокруг более крупного шатра. Из него лёгкой неспешной походкой ко мне вышел обнажённый загорелый старик. Он представился как Настоятель, приветствовал меня как старого друга. Некоторые монахи и монахини, также голые, вышли навстречу и приветствовали меня. Создалось впечатление, будто меня здесь ждали. Настоятель пригласил меня войти в шатёр, чтобы объяснить, как устроен Монастырь и что он может предложить.

Местный порядок был прост. Всё свободное время, за исключением двух-трёх скромных приёмов пищи и шести часов сна, посвящалось медитации. В Монастыре были представлены различные духовные школы. О многих из них я был осведомлён из книг, однако, до сих пор серьёзно не практиковал ни в одной из традиций. Настоятель предложил мне на выбор: христианскую и иудейскую мистику, индуизм, веды, различные буддистские традиции, йогу, тантру, каббалу… Я не знал, что выбрать. Тогда он спросил, откуда я приплыл, откуда родом. Я рассказывал про Леса, Казарму, Клетку, Бордель, Коммуну и Круиз. Старик всё это время понимающе кивал. Ни одна история его не удивила. Когда я закончил, он предложил мне посвятить себя Тантрическому Созерцанию. Этот Путь, по его мнению, подходил мне лучше других. Он не уточнил, почему. Я согласился.

Тантрическое Созерцание заключалось в наблюдении в теле и вовне жизненной силы. Эту силу тантрики называли по-разному: Эрос. Вожделение. Либидо. Любовь. В созерцании этой силы я проводил дни и ночи. Для этого телу не нужно было ни принимать определённую позу, ни ходить по кругу, ни танцевать или делать упражнения, как другим, хотя я мог в любой момент примкнуть к другой группе. Также не существовало каких-то ограничений в еде и сне. По сути, моё тело было предоставлено на моё попечение. Оно могло вступать в эротический  контакт с другими мужчинами и женщинами, при двух условиях: Первое, встреча не вредит никому из нас и никому в Монастыре. Второе, она служит единственной существующей в Монастыре „цели“ — самопознанию или познанию собственной души. Понятия «вред», «цель», «самопознание» и «душа» всегда представлялись мне слишком сложными. Но в книгах были описаны ритуалы, призванные облегчить их понимание, хотя местные жители и относились к этим книгам и терминам без особенного пиетета. В конце концов, каждый понимал и определял их для себя сам.

Я с радостью и с чистой совестью посвятил себя Созерцанию, чтобы узнать себя ещё лучше, чем, как мне казалось, я уже знал. Если я уставал, то мог писать или рисовать. Уставал я часто, поэтому я время от времени писал тексты, набрасывал эскизы, или сочинял стихи.

Что же до ритуалов, то они отличались многообразием. Некоторые я уже знал, другие меня удивили. По мере углубления в самосозерцании мне шаг за шагом открывались новые. Отдельные ритуалы были старинными и тайными. Я мог практиковать их со своей тантрической спутницей. То была женщина, которую я повстречал на острове, и которую навсегда заверил в своём заботливом присутствии. Через десять лет жизни в Монастыре Настоятель открыл мне ритуал, которому  было больше 5000 лет. Лишь несколько монахов из каждого поколения были способны постигнуть его сущность.

Большинство упражнений на телесном уровне заключалось во взгляде в глаза друг другу, в прикосновениях, танцах, песнях, объятиях, приветствиях, и в эротической близости. Одни напоминали восточные танцы, другие -действия, которые знакомы лишь влюблённым. Но были и особенные ритуалы. Например, ритуалы соития со стихиями. Техники, разработанные для единения с землёй, огнём, водой и воздухом.

Монахи-тантрики были пансексуалами. Созерцание тонких слоёв самости предполагает, что наблюдающий дух воссоединяется с наблюдаемым объектом. Поэтому, дух вожделеет не только человеческих существ, но и предметы живой и неживой природы. Практика открывает тантрику тот факт, что все существа и предметы, такие как камень, облако, птица, дерево, цветок обладают телом, душой и духом, которые могут быть познаны, созерцаемы, осязаемы. И, тем самым, постижимы опытным путём в состоянии эротического единства с ними.

 

Я провёл в Монастыре долгие годы. Я, однако, не стал ни великим йогом, ни гуру, ни настоятелем. Всё-таки, я приплыл на остров почти стариком и посвятил Созерцанию последние десять лет собственной жизни. Состарившись, я всё больше уставал от медитаций. Я больше не чувствовал необходимой для Созерцания жизненной силы. Я пришёл к Настоятелю и признался ему в этом. Седой старец посочувствовал мне, взял меня за руку, благословил. Затем он достал из своей табакерки небольшую белую капсулу, поместил её под луч света, протянул мне. „Приняв её, ты отправишься в увлекательное Путешествие,“ – сказал он. В нём ты откроешь для себя много важного. Моя рука взяла капсулу, налила воды в графин. Я проглотил её и запил.

Моё тело вернулось в хижину, распласталось на полу. Под головой подушка, глаза прикрыты. Полчаса спустя я почувствовал лёгкий холодок, мурашки, гусиную кожу. Я наблюдал орнаменты и узоры, как в калейдоскопе, – очень пластичные и удивительно красочные. Я слышал прекрасную и спокойную музыку, которая, однако, не струилась извне, а играла внутри, в моём теле. Я чувствовал множество рук, губ и гениталий девушек и юношей, касающихся меня повсюду. Я вдыхал чудесные ароматы, какие мог вообразить только во сне: экзотические плоды, яства с королевского стола, запахи цветов, амбры. А затем и Запах Любимой Женщины. Моей Женщины. Шакти.

Потом все ощущения смешались: я мог обонять запах музыки и видел, в какой цвет окрашен каждый звук. Я слышал песню, играющую в каждом цвете радуги, или в нежном прикосновении к коже. Я ощущал тонкий аромат касания и узнавал его вкус. Придя в себя, я страстно прослезился.

На следующем этапе Путешествия я проделывал всё, что не успел в Монастыре. Воссоединялся со стихиями, с отдельными химическими элементами, с солями и сахарами. Я растворился, трансформировался в железо, золото и кислоту. Возвращаясь в свою первозданную суть, в сущность земли, в своё естественное состояние, я воссоединялся с растениями, цветами и деревьями. С животными, птицами и кентаврами. С мифическими существами: русалками, нимфами и музами. С Богами и пророками из буддийской, христианской, иудейской и арабской традиций. Мне посчастливилось совершить соитие с олимпийскими и римскими богами: с Зевсом, Персеем, Гермесом, Апполоном,  даже с Эросом и Афродитой. Тогда я осознал, насколько важным и необходимым было Созерцание в Монастыре. Оно готовило меня к последнему отрезку Путешествия, где мне было суждено провести остаток вечности.

На предпоследнем этапе я воссоединился с частями и пластами Земли: с озёрами и реками, равнинами и горами, морями и пустынями. Я был деревней, городом, страной, целым континентом.

А на последнем отрезке Путешествия я воссоединился со всей Планетой Земля, объединяющей в себе флору и фауну, природу и культуру, и духи населяющих Землю народов. Я чувствовал боль и радость каждого народа, его генетическую память и его специфическую суть. При этом, я чувствовал радости и горести нашей Планеты. Тело моё расширилось до её пределов.  Я ощутил её безудержное кружение. Прошлое, настоящее и будущее, Космическое Бытие и Вечность слились в один единственный пространственно-временной континуум.
Всё было единым. И я это знал.

 

Posted by admin on Nov 30 2016

Я стою на платформе вокзала моего родного городка Билогородка в Киевской области. Я читаю газету.

«Владимир Путин пытается защитить русскоговорящее население Донбасса. Евросоюз, США и ООН выражают глубокую озабоченность по этому поводу. По официальным данным за последнее время из-за «защиты» Путина в российско-украинском конфликте погибло несколько тысяч человек, а сотни тысяч потеряли работу и жильё». 

Я задаюсь вопросом, кто защитит меня и как сложится моя жизнь, если разразится война. Подъезжает мой поезд, я захожу в вагон. Электрички на Киев ездят редко, каждые два часа. Билогородка – город-сателлит, 50 тысяч жителей. Здесь люди спят, едят, растят детей. Выращивают овощи, особенно картофель, который они закапывают и выкапывают. Из года в год. Примерно в 60 они умирают, также смиренно, как прожили жизнь. Многие умирают раньше, уже в 50. На работу и на праздники они ездят в Киев. А я езжу в Киев как правило по вечерам, на вернисаж, и обычно маршруткой. В столице каждую неделю открывается новая выставка, но сегодня я в качестве исключения выезжаю около полудня на электричке.

В косметическом зеркальце отражается моё лицо. Я сознаю, что выгляжу старше, чем есть на самом деле. Сколько времени прошло с тех пор, когда я в последний раз ездила в Киев электричкой?! Четыре года? Да, летом 2011 года, когда я уволилась со своей последней работы верстальщицы в редакции русскоязычного бизнес-обозрения. Кажется, будто с тех пор прошла вечность. Будто пропасть разверзлась между мною тогда и сейчас. А вот электричка совсем не изменилась. Всё те же старенькие вагоны советских времён. Прогнившие сиденья. Ржавые оконные рамы. Грязные стёкла. За грязью пейзаж просматривается лишь с трудом. Всё те же угнетённые пассажиры: больные, усталые, несчастные. Всё те же жалкие странствующие торговцы, любой ценой желающие сбагрить всякую мелочь: пластыри, сухарики, прошлогодние сладости. Они всё так же медленно ковыляют по вагонам, чуть хромая минуют ряды пассажиров. Монотонно бормочут себе под нос один и тот же текст. Текст, который они ещё детьми выучили наизусть.

Я копаюсь в сумочке, достаю помаду, увлажняю ссохшиеся губы. Освежающей салфеткой стираю грязь с оконного стекла, рисуя на нём окошко-иллюминатор. Теперь можно рассмотреть бесконечные покосившиеся домики за полуразрушенными оградами. Пара отремонтированных домов бросается в глаза своими безвкусными ярко покрашенными фасадами. Обязательное дополнение – железный забор и круглая спутниковая антенна на крыше: средний класс как раз может себе позволить сотни телевизионных каналов и ограждение от внешнего мира. Роскошных вилл, принадлежащих нуворишам, из окна электрички не разглядеть. Большие помпезные дворцы возможно оценить только подъехав к ним на джипе. Поэтому, все наши политики разъезжают на внедорожниках.  Как верно утверждает неизвестный автор XVIII века:

«У нас есть только две проблемы: дураки и дороги».

 

В швейцарских электричках чисто, тепло, уютно. Сейчас я еду такой электричкой из Биля в Берн. Биль – город-сателлит, 50 тысяч жителей. До всех больших городов Швейцарии из Биля поездом можно добраться очень быстро: до столицы Берна – 30 минут, до Цюриха – 75, до Базеля – 1 час, до Женевы – меньше 1,5 часов. В Биле есть живописное озеро, два песчаных пляжа и чудесный старый центр с древними домами и церквями. В этом маленьком городке есть два театра, несколько музеев и вузов. Летом здесь проходят различные фестивали и карнавалы. Биль – город культуры. И один из самых бедных городов Швейцарии. После того как я в рамках программ по художественному обмену пожила в Берлине и Цюрихе, бильская арт-сцена показалась мне скучной. Но с тех пор как я разыскала здесь галерею современного искусства, я получаю там свою дозу социальной  жизни. Прекрасный швейцарский пейзаж ни омрачён ни пылинкой. Поезд проезжает мимо небольших деревушек, выглядящих одинаково: современные особняки все примерно одного размера, с плоскими крышами и большими панорамными окнами. Есть также старинные виллы с черепичной крышей и деревянными ставнями. Когда эти белые дома расположены в два ряда на холме, они напоминают мне два ряда здоровых белых зубов, сложенных в радостную улыбку счастливого человека. 

 

Я нервничаю, так как в Киеве меня ожидает необычная подработка. Мне нужно нарисовать на потолке 13 совершенно одинаковых имитаций гипсовой лепнины. В розовой комнате, у которой 7 углов и 6 стен. При этом мне нужно изобразить все оттенки и тени. Потолок следует расписать точно и прилежно, чтобы у гостя, входящего в розовую спальню, создавалось впечатление, будто он видит настоящую оригинальную лепнину эпохи барокко.

В своей жизни я написала множество гипсовых портретов: в Академии искусства, а до этого в художественной школе. Я также владею техникой настенной живописи. Художница должна владеть разными техниками… Но – написать лепнину на потолке… Такого я ещё никогда не делала. Две недели назад я встречалась с заказчиком. Он показал мне орнамент. Я сфотографировала и померила комнату. Дома я отмасштабировала узор, нарисовала его на компьютере и распечатала в оригинальном размере. На это у меня ушло три дня. Я работала с утра до вечера.

 

Я нервничаю, так как в Берне меня ожидает необычная подработка. Мне нужно сделать тантрический массаж пожилой женщине. Тантрический массаж – подарок 60-летнего мужчины его жене к её 55-летию. Два года назад я посещала курсы тантрического массажа. Там я делала его мужчинам. Но у меня и с женщинами был эротический опыт. Массажистка должна владеть разными техниками. Но сделать тантрический массаж женщине… Такого я не  делала ещё никогда. 

Всплывают сентиментальные воспоминания: Полина, которая вела себя в постели грубее и агрессивнее, чем иные парни. Натали, которая вечно была озабочена гигиеническими аспектами, всегда зорко следящая за тем, чтобы наши соки не смешались. Секс с ней заключался в легких прикосновениях и «коротких вылазках» туда вниз. С другими девушками у меня были нежные объятия, недвусмысленные трения лобком о бёдра, поцелуи в шейку и в губы, в том числе с применением языка. Как-то раз один приятель соблазнил меня на ласки его подруги языком, вместе с ним. Как правило, я встречалась с девушками в присутствии мужчины, нередко с хорошо или плохо скрытым подтекстом возбудить его желание. Сегодня всё тоже будет происходить в присутствии мужчины. Две недели назад этот мужчина заказал у меня тантрический массаж для себя. Он хотел испытать качество моих прикосновений на себе, прежде чем допустить меня к своей супруге. Было запланировано, что он пригласит меня к ним домой, чтобы я чувственно ублажила его любимую. 

Они уже десять лет живут вместе и любят друг друга каждый день, говорил он. Они – одно тело и одна душа, говорил он. Это было так чудесно, когда я его касалась, говорил он. И вот, сейчас я на пути к ним. 

 

На станции «Вокзальна», где у меня пересадка, я как обычно ощущаю коктейль из чувств суеты, жалости и отвращения. Импозантное здание вокзала совсем обветшало. Оно заполнено бомжами, нищими, алкоголиками, наркоманами. Здесь господствует тошнотворная смесь из запахов пота, мочи, грязи, пива, вина и водки. Она невыносима, не смотря на то, что у меня заложен нос. Я спешно направляюсь к остановке и сажусь в троллейбус, идущий в направлении Киевского Государственного Университета. Троллейбус – это желтовато-ржавая развалюха. Она двигается в темпе улитки, раскачиваясь туда-сюда. Я беспокоюсь за свою жизнь. Мы едем по шестиполосному шоссе, минуя стадион и высотные здания, у которых есть нечто общее: все они выглядят декадентно,  заброшено, грязно. Только огромное здание посольства Российской Федерации отреставрировано и окружено бронированными машинами чиновников: их затемнённые стекла с зеркальным эффектом переливаются всеми цветами радуги даже в этот пасмурный осенний день. Во всех европейских столицах российские посольства создают впечатление величия, надменности, бесстыдной  напыщенности и бахвальства. Можно подумать, что в России всё и везде выглядит столь блестяще. На самом же деле так думать – заблуждение. Всё это – позёрство в духе Потемкинских деревень. De facto повсюду в России (кроме, пожалуй, центра Москвы) всё выглядит ещё более заброшено, чем здесь, в Киеве. Я выхожу из троллейбуса. Теперь, чтобы добраться до виллы моих заказчиков, мне приходится около получаса прыгать под дождём через коварные лужи. Каждый раз, когда я не попадаю на маленький сухой островок, мои ноги увязают в грязи. Когда я наконец-то добираюсь до звонка, от моих новых сапог ничего не остаётся. Новенький американский внедорожник припаркован под уродливым навесом неподалёку.

Этот дом был построен во второй половине XIX века и раньше принадлежал семье Терещенко – знаменитым украинским меценатам. Их коллекция картин того времени заложила основу для Украинского Государственного Музея Западноевропейской Живописи. Я вижу нового хозяина в дверном проёме. На нём потрёпанные домашние тапочки, отделанные мехом, и грязно-голубая пижама. Мы поднимаемся на лифте на четвёртый этаж. Одной рукой он обнимает меня за талию и интересуется, не желаю ли я написать его портрет голышом. Он на голову ниже меня, довольно пухленький. Он декан Киевского Университета. Он полагает, что он неотразим. Между делом он пытается ущипнуть меня за сосок. Я ловко отворачиваюсь, отвечаю, что мне сперва нужно написать лепнину.

Слава богу, в квартире мы не одни! Два молодых парня застекляют роскошный старинный балкон с чугунной ковкой. Они превращают его в  удобненькую коробочку из пластика и плексигласа. Мы попиваем растворимый кофе в ожидании жены декана. Проходит около часа. Когда она, наконец, появляется, я заглядываю ей глубоко в глаза. Она выше меня, блондинка, с лицом лисы. Волосы подстрижены под каре, на плечах барская шуба. Эта квартира – наследство её прабабушки, жены состоятельного купца, говорит она. С мужем у неё брачный контракт: с неё квартира, с него ремонт, говорит она. Он во всем потакает ей, говорит она. Если она приказывает «сделать точно так, как было раньше!», то для него это означает «сделать точно так, как было раньше!», говорит она. «Но не тут-то было!» думаю я. Если раньше стены в спальне были выкрашены в цвет увядшей пепельной розы, то теперь они стали ярко розовыми. Пронзительно-кричаще-розовыми, как трусики молоденьких моделей в немецких порнофильмах. При этом хозяева желают сделать гипсовую лепнину «тоже не такой контрастной, как было раньше».

О господи, ну у них и цветовосприятие!

Мой швейцарский заказчик встречает меня на своём белом спортивном кабриолете у Бернского вокзала, хотя светит солнце, и поездка до их дома занимает всего пять минут. Их дом – это вилла с плоской крышей и панорамными окнами вместо стен.  Хозяйка приветствует меня в коридоре. Она выглядит стильно. Седые, почти серебряные коротко подстриженные волосы. Она дружелюбно улыбается мне, предлагает войти. Интерьер здесь роскошный и современный. Мебель из тёмного дерева, удобные кожаные кресла, стальные дизайнерские лампы. Классика и современность легко и органично дополняют друг друга. Вовсе нет того чувства стерильности, безжизненности, которое часто наполняет меня, когда я перелистываю страницы глянцевых каталогов. Но комната и не переполнена маленькими полюбившимися безделушками, которых рано или поздно становится слишком много. Вид на реку Ааре – совершенная идиллия. Возле окна – нотный пульт. На прикроватном столике – блок-флейта. Он иногда устраивает небольшие домашние концерты для своей любимой, говорит он. Хозяин проводит меня по комнатам, указывает на абстрактную картину, которую написал его брат. Она оснащена LCD подсветкой, некоторые детали приходят в движение, когда та включается. Он демонстрирует мне, как это функционирует. Мы поднимаем бокалы, наполненные шампанским, в честь именинницы. Они ещё как минимум 30 лет собираются прожить вместе, говорят они. И как минимум ещё 15 лет наслаждаться сексом. Я рада за них. 

 

Как бы я ни боялась, время начинать. Я прикладываю распечатки к стене. Я без понятия, что делать дальше! Супруга хозяина приходит ко мне на помощь. С прошлого раза остались картонные шаблоны, говорит она. Они же уже не первый раз перерисовывают лепнину, говорит она. Трафареты и лекала лежат где-то на чердаке, говорит она. Я облегченно вздыхаю. Если перерисовать всё по шаблонам, останется только раскраска. Лёгкими прикосновениями остро заточенного карандаша я очерчиваю контуры, следуя заданному маршруту. Линии длинные и плавные. Я повторяю нежные формы, в конце штриха делаю акцент. Я рисую завитки, точно такие как раньше, завитки, которые кто-то когда-то рисовал до меня, а тот рисовал ещё до кого-то, а тот до него, а тот до того, до того как, когда-то, что-то. Это имитация имитации имитации. Это важно – сохранить какую-то традицию, какой-то старый обычай. Возможно, когда-то раньше здесь были такие гипсовые завитки. Возможно, нет. Когда был построен этот дом, в архитектуре доминировал модерн. Но этот декор скорее напоминает барокко, для которого характерны чрезмерные вычурность и помпезность. Этот орнамент – память о XVIII веке, когда пресыщенность так называемого дворянства стала основой для трендов, вкусов и стилей того времени. Сегодня, в доме XXI века подобное выглядит комично, почти что саркастично, как старинные помпезные костюмы короля и королевы на крымской набережной.  Костюмы, которые любой турист может примерить за пятак, тем самым якобы окунувшись в аристократичную дворянскую жизнь.

Рисуя, я сижу на лесах, сгорбившись в три погибели, прямо под потолком. Внутри контуров я наношу грунтовку. Затем добавляю полутона. Когда краска свежая – она яркая. Когда она подсыхает – становится светлее. Получается слишком бледно. Я добавляю ещё один слой. Всё ещё бледно. Некоторые фрагменты получаются светлее, чем нужно, другие – темнее. Мне требуется много времени, чтобы наладить процесс. Лишь поздно вечером, после работы, я отправляюсь на прогулку в парк и балую себя стаканчиком мороженого.

Так я работаю десять дней, с утра до вечера. На одиннадцатый день, когда всё наконец готово, я уставшая как никогда. Но я довольна, потому что за проделанную работу хозяин сует мне в руку три сотенные купюры. Доллары. Это в два раза больше, чем я зарабатывала верстальщицей в бюро. Хотя я проводила там как минимум 24 дня. Этих денег мне хватит на продукты на целый месяц. Что означает, я смогу посвятить себя искусству. На чай мне полагаются крепкие объятия хозяина дома, пропахнувшего свининой и чесноком. Я отворачиваюсь с мыслью о том, что его обнаженный портрет пока лучше отложить.

 

Перед тантрическим массажем я принимаю душ, чищу зубы, натираюсь лосьоном. В супружеской спальне, в этом sanctum sanctorum, я появляюсь обнажённой, спешно запахивая на себе полотенце. А хозяйка дома разоблачается медленно. На ней черные чулки и кружевное бельё. Она так прихорошилась для нас! Мне немного стыдно. На мне никогда не было такого белья. Я отбрасываю в сторону полотенце. Теперь я, совершенно обнажённая, стою перед ней. В комнате царит оранжевый полумрак. Моя клиентка, тоже обнаженная, ложится на живот. Как бы я ни боялась, время начинать. Я ложусь на неё всем телом. Сильно прижимаюсь к ней грудью. Она тихонько стонет. Я присаживаюсь рядом и начинаю. Нежно касаясь её спины,  я очерчиваю контуры, следуя заданному маршруту. Линии длинные и плавные. Я повторяю нежные формы, в конце штриха делаю акцент. Тантрический массаж состоит из серий мягких прикосновений, всегда совершенно одинаковых, повторенных в определённой последовательности. Андро, берлинский гуру, обучает ему в своём тантрическом храме. Этот массаж проистекает из очень древней традиции, утверждает он. Существует легенда, будто женщины ещё тысячи лет назад массировали своих мужчин в пещерах именно так, утверждает он. Существуют правила, шаблоны, идеальные движения, утверждает он, которые тантристы, якобы, пронесли сквозь века. Я рисую завитки, точно такие, как раньше, завитки, которые кто-то когда-то рисовал до меня, а тот рисовал ещё до кого-то, а тот до него, а тот до того, до того как, когда-то, что-то. Это имитация имитации имитации. Это важно – сохранить какую-то традицию, какой-то старый обычай. Возможно, когда-то раньше действительно существовали такие прикосновения. Возможно – нет.

Тело женщины – водоворот. И я следую направлению его потока. Я любуюсь её кожей, блестящей, политой горячим маслом. Я внимательно рассматриваю каждую складку, каждый мускул, каждую родинку. Я видела полные тела, тощие тела, натренированные, молодые и старые тела. Все эти тела нуждались в ласке, все они нуждались в нежных прикосновениях. После того как я узнала стольких мужчин возможность прикоснуться к телу женщины представляется мне блаженством. Я массирую её ножки, скольжу по ней всем телом, громко и часто дышу. 

Я прошу её перевернуться на спину, касаюсь её рук и ладоней. Рисую знак бесконечности вокруг её грудей, кружу ладонями по животу и медленно приближаюсь к холму Венеры. Я накрываю его правой ладонью, прикасаюсь к губкам левой, в этом свете они представляются лепестками пепельной розы. Набухая, они раскрываются, подобно цветку. Я кружу вокруг жемчужины снова и снова, затем мои прикосновения становятся более выразительными. Тогда я проникаю внутрь, двигаюсь всё быстрее и быстрее и осознаю, что я без понятия, что делать дальше! Супруга хозяина приходит мне на помощь, громко вздыхая, издавая стоны и заставляя своё тело дрожать. 

Мы отдыхаем, обнимаемся. К нам приближается её муж. Он обнажён, его член твёрд. Я передаю женщину на его попечение. Пришёл его черёд. Он обладает ею. Я откидываюсь на спинку кресла и наблюдаю. Их соитие наполнено такой радостью, которую можно передать только одним словом: счастье! Я бросаю взгляд на часы. С тех пор, как я переступила порог этого дома, не прошло и полутора часов. Я совсем не устала, скорее, наполнена энергией до краёв. Четверть часа спустя мы пьём жасминовый чай на их огромной террасе. За проделанную работу хозяин сует мне в руку три сотенные купюры. Швейцарские франки. Это столько же, даже больше, чем я зарабатывала за 10 дней, сидя сгорбившись под потолком розовой спальни. Этих денег мне хватит на продукты на целый месяц. Что означает, я смогу посвятить себя искусству.

Я вежливо прощаюсь, оставляя супругов наедине. Остаток дня мне хотелось бы провести в галерее в Биле. 

По пути назад я читаю газету. В заметке на первой странице сообщается о нелегальной проституции женщин, приехавших из восточной Европы. 

«Речь идёт о недопустимых нарушениях прав человека, об аморальном поведении, о сексуальных травмах и о торговле людьми!» – утверждают швейцарские феминистки. «Швейцарский народ обязан сделать всё возможное, чтобы предотвратить развращение нравов и бессовестное травмирование женщин восточной Европы. Запретив проституцию, мы защитим бедных мигрантов!» – утверждает уполномоченная по правам женщин».

Уполномоченная по правам женщин. Что за странная должность … 

Через неделю истекает моя швейцарская виза. После презентации работ я обязана покинуть Биль и вернуться в Билогородку. Я задаюсь вопросом, кто защитит меня и как сложится моя жизнь, если разразится война.

идея и первая редакция – Алина Копиця

Posted by admin on Okt 05 2016 "Make Love, Not War" - Nacktperformance vor der Dampfzentrale Bern, ACT Festival Bern

Ein Sex-Manifest fürs ACT Performance Festival in Bern.
Das Manifest wurde von Elias Kirsche in Mai 2016 nackt vor dem Gebäude der Dampfzentrale in Bern laut vorgelesen. Nach der Performance wurden im Publikum Textblätter verteilt. 

Dem Hippie-Slogan „Make love, not war!“ folgend fordere ich eine radikale und globale Reform der Weltgesellschaft in eine völlig neue Richtung, in eine Richtung, die endlich den Sex bejaht!
Das beinhaltet, dass Menschen auf der ganzen Erde mehr Sex haben, anstatt zu arbeiten, Geld zu verdienen, Geld auszugeben, im Internet zu surfen, zu onanieren, zu saufen, Kriege zu führen usw!
Es beinhaltet eine gründliche aufklärerische, pädagogische, politische und spirituelle Perestroika der Leistungsgesellschaft, mit dem Ziel der Sexualität mehr an Bedeutung und Respekt zu verleihen! Diese globale Perestroika beinhaltet für die nächsten 5 Jahre einen 7-Punkte-Plan:

  1. Eine umfassende sexuelle Aufklärung der Kinder und Jugend, weltweit von USA bis nach Russland, anstatt Verdrängung der Sexualität, anstatt kommerzieller Sexualisierung der Gesellschaft und anstatt Digitalisierung und insbesondere Cybernetisierung der Sexualität!
  2. Eine globale sexorientierte Ausbildung an extra dafür ausgerichteten Sexschulen inklusive Sexgrundschulen, Sexberufsschulen, Sexberufsfachschulen, Sexhochschulen und Sex-Universitäten, verpflichtend für alle Erwachsenen ab 6. Lebensjahr. Diese Ausbildung beinhaltet einen internationalen Sexführerschein, ausgestellt nach Klassen und Kategorien. Der Sexführerschein berechtigt zum Sex mit gleichgeschlechtlichen Partnern, zum Gruppensex, zur Organisation von Orgien und Swinger-Events, zur Eröffnung von Sexinstitutionen, zu Weiterbildungen als Tantra-Lehrer, Tantra-Masseur, Kuscheltrainer, Sexguru usw!
  3. Gründung einer hedonistischen Sexpartei in jedem demokratischen Land der Welt, damit die Interessen der sexorientierten Teil der Bevölkerung politisch gerecht vertreten werden können!
  4. Gründung einer Sexreligion auf der Basis der neotantrischen Philosophie. Das beinhaltet die Organisation, die Eröffnung und die Funktionalität einer Sexkirche oder eines Sexklosters in jeder Stadt ab 100.000 Einwohner!
  5. Präsidenten aller Länder unterzeichnen die Globale Konvention für Sexrechte. Darin müssen insbesondere folgende Rechte und Pflichten berücksichtigt werden:

    (a) Das Schwanzrecht: Das Recht auf mindestens zwei Ejakulationen pro Woche für jeden Mann ab 13 Jahren, mit einer Frau ab 12 Jahren!
    (b) Das Frauenrecht: Das Recht auf mindestens zwei erotische Massagen pro Woche
    (Mit Küssen) für jede Frau ab 12 Jahren, mit einem Mann ab 13 Jahren!
    (c) Die Ehepflicht: Jeder erwachsene Mann und jede erwachsene Frau sind zur Wahrnehmung dieser Rechte verpflichtet, und zwar lebenslänglich und global, mindestens zwei Mal pro Woche miteinander zu vögeln!

  6. Globale Abschaffung der Armee, inklusive der Militärindustrie. Durch die Auflösung des Militärs werden enorme finanzielle und humane Ressourcen freigesetzt. Diese menschliche und Geldressourcen werden für die Organisation der aufklärerischen Arbeit, für die Sexausbildung, für die neue Sexpartei, für die Sexreligion, die Sexkirche und für die Erarbeitung und die Umsetzung der Globalen Konvention für Sexrechte verwendet!
  7. Sex gilt als schönste, wahrste und beste Sache der Welt. Die glückliche und freie Sexualität beruht auf fünf Säulen: Lust, Erotik, Sinnlichkeit, Berührung und Verführung!

    Es lebe die freie Sexualität!!! Да здравствует свободная сексуальность!
    Ура, Sex!!! Ура!!!

    Я вам покажу Кузькину Мать!!!

Posted by admin on Okt 04 2016

Ein Episodenroman

Zum Jubiläum des zehnjährigen Bestehens des Schweizerischen Literaturinstituts in Biel schreiben zehn Studierende exklusiv für die «Südostschweiz» eine 24-teilige Fortsetzungsgeschichte mit dem Titel «Die Alpen im Jahr 2216».

Elias Kirsche präsentiert Auszüge aus seiner Dystopie “Sexyland” und kündigt somit seinen Roman an:

Sexyland

Das Matriarchat, die totalitäre Kastengesellschaft und das Klonen von Menschen sind die drei wichtigsten Folgen der Geschichte der Sexualität der letzten 200 Jahre. Zu den Folgen der sogenannten «Frauenemanzipation» und des «Feminismus» gehören, dass wir heute im Bett fast nur noch Robotern begegnen und dass die erotische Lust, ja die Lebenslust überhaupt, aus unserem Alltag verdrängt wurde. Wenn man das mit einem treffenderen Namen benennen will, dann war und bleibt es vielmehr der Maskulinismus, eine Fehlentwicklung, in der sich Frauen vermännlichen und maskuline Werte anstreben: Leistung, Geld, beruflicher Erfolg. Die Geschichte nach der Jahrtausendwende ist geprägt von einer Kultivierung der Männlichkeit und dem Verlust der eigentlichen Weiblichkeit. Keine abstrakt politische und machttechnisch manipulierte Gender-Theorie und keine begriffliche Spekulation werden es ändern.

Heute wird unsere Gesellschaft in fünf Kasten unterteilt. Die weiblichen Kasten bilden: Nutten (55 Prozent), Nährmütter und Puffmütter (25 Prozent), Leibmütter (zehn Prozent), Priesterinnen (sieben Prozent) und Regentinnen (drei Prozent). Die männlichen Kasten heissen: Einfache Arbeiter (66 Prozent), Geschäftsführer (14 Prozent), Drohnen (zehn Prozent), Freie Herren (acht Prozent) und Intelligenzler (zwei Prozent), wobei jede männliche Kaste der entsprechenden weiblichen untergeordnet ist. Durch heiraten einer höheren Kaste kann die Partei der niedrigeren Kaste ihre Kaste «upgraden». An der Spitze des Staates sitzt «Die Ehrbare Mutter».

Unser Staat Sexyland entstand auf Schweizer Boden. Er wird mithilfe der Kirche des Sextums regiert, einer spirituellen Einrichtung, die den Sex als Konsum- und Genussmittel vergöttert. Die Wirtschaft basiert einerseits auf der Produktion, die einfache Arbeiter gewährleisten, anderseits auf der Prostitution. Es wird darauf geachtet, dass die niedrigen Kasten möglichst viel konsumieren.

Der Alltag der meisten Männer besteht folglich ausschliesslich aus der Arbeit und dem Konsum von Sex-Wellness, jener der Frauen aus der Prostitution, der Suche nach Kundschaft und dem Konsum. Unsere Währung, die Sexa, gilt als universelles Zahlungsmittel. Der Orgasmus kostet einen einfachen Arbeiter 300 bis 500 Sexas, wobei sein Lohn etwa 2000 bis 3000 Sexas beträgt. So sind einfache Arbeiter darauf programmiert, möglichst viel zu arbeiten, um möglichst viel Sex zu konsumieren. Die meisten Frauen sind auf die Prostitution angewiesen und verdienen einen Arbeiterlohn in fünf bis acht Stunden. Fast alle von ihnen streben an, einen freien Herrn oder einen Intelligenzler zu heiraten, um sich eigene Leibkinder, ein grosser Luxus, leisten zu können. Erst die Leibmütter und männliche Drohnen, die immer genau zehn Prozent der Gesamtbevölkerung bilden, dürfen Leibkinder gebären und sich fortpflanzen. Die höheren Frauenkasten häufen immer mehr Sexaskapital an, bilden die Oligarchie und verfügen über das Monopol auf Produktionsmittel. Da die Frauen im Sexyland etwa 30 Jahre länger leben als Männer, sind viele Frauen Witwen.

Was mich anbelangt, so habe ich hier einen Platz gefunden. Aber wie bei jeder Karriere ging es nicht ohne Doppelmoral: Im Sexyland des Jahres 2216 den Posten eines Professors für erotische Kultur am Institut für feministische Kulturwissenschaften zu besitzen ist pure Heuchelei. Weder in Europa noch im Sexyland existierte je eine erotische Kultur, genauso wie die freie Liebe hier nie gelebt wurde. Sie wird auch heute nicht gelebt, trotz aller sogenannten sexuellen Revolutionen in den letzten drei Jahrhunderten. Die Geschichte der Sexualität, wie sie in unseren Lern- und Geschichtsbüchern dargestellt wird, ist eine freche Doppelmoral und eine Lüge.

Weltkrieg

In unseren Geschichtsbüchern ist zu lesen, dass es in unserem Feminostaat niemals einen Krieg gab. In Wirklichkeit ist unser Staat aus dem Dritten Weltkrieg entstanden und wird von aggressiven männlichen Frauen regiert. Das spiegelt sich auch in der totalitären «Demokratie» unseres Landes und in unserer doppelmo-
ralischen und scheinheiligen Gesetzgebung wider.

Nicht jede «Entwicklung» des Geschlechts im Sexyland war eine Fehlentwicklung. Das Virus, welches die Weiblichkeit vernichtet hat, verbreitete sich erst mit dem Aufkommen des Emanzipationsfehlers. Die antike Lebenskunst war noch von Erotik und Verführung durchströmt. Ohne Eros- und Aphrodite-Kulte, die wichtigsten griechischen Kulte, hätte sich die antike Ästhetik und somit die sogenannte «germanische Kultur» niemals herausbilden können. Es war der arbeits- und leistungsorientierte christliche Kapitalismus, der die Erotik aus der Kultur wie den Saft aus einer reifen Frucht herauspresste. Das geschah im späteren Prozess des Technik- und Wissenschaftshochsprungs, der irrigerweise «Progress» genannt wurde. Seit dem 20. Jahrhundert sind die Weiblichkeit und somit die Verführung irreversibel verschwunden. Die Postmoderne hinterliess uns die trockene technologische männliche Kultur, in der wir heute leben.

Als Professor für erotische Kultur am Institut für feministische Wissenschaften vergleiche ich die Gegenwart mit einem abgenutzten Schwamm, der von Millionen kleiner Parasiten durchdrungen ist. Die erste Hälfte meines Lebens verbrachte ich mit dem Nachdenken darüber, was bleibt, wenn man die Erotik aus dem Sein verdrängt. Die andere Hälfte mit der theoretischen und praktischen Erforschung dieser Erotik. Mein Leben verging im Zeichen des Durstes und auf der Suche nach Wasser, der grundlegendsten irdischen Substanz.

Der Dritte Weltkrieg brach bereits im Jahr 2020 im Alpenraum aus, als Resultat einer internationalen Konfrontation zwischen arm und reich und religiösen Konflikten. Kirch-
liche Autoritäten meinten, der Weltkrieg sei eine direkte Folge der tiefen spirituellen Krise, in der die Industrieländer steckten. Dazu kam, dass im Europa der Jahrtausendwende auf einem relativ kleinen Stück Land mehr als eine Milliarde Christen, Moslems und Juden lebten, unter denen es immer mehr Fundamentalisten gab. Niemand nahm die Sache wirklich ernst.

Laut Erklärung der späteren sexylandischen Historikerinnen war der Dritte Weltkrieg ein Ergebnis der Unfähigkeit von religiösen Grössen, sich zu einer globalen Religion zu vereinigen oder mindestens eine Kompromisslösung zu finden.

Religiöse Konflikte bildeten aber nur die Oberfläche des Problems, die Spitze eines Eisbergs. Obwohl Buchreligionen unterschiedlich ausgelegt wurden, gründeten sie doch auf gemeinsamen Werten: Familie. Kapital. Bescheidenheit. Lustverzicht. Asketismus. Glauben. Solange Menschen ähnliche Werte pflegen, werden sie einander nicht töten. Aber sie werden es tun, wenn ihre Werte diametral gegensätzlich sind. Genau das war Anfang des 21. Jahrhunderts der Fall.

Wenn man nach Ursachen des Krieges sucht, findet man sie in der Krise von religiösen Werten als solchen, im inneren Widerspruch zwischen den Werten, die Buchreligionen vermittelten und nicht religiösen, gerade antireligiösen, mondänen Werten. Mit der sogenannten «Frauenemanzipation» im späten 20. Jahrhundert wurden Frauen männlich, und in der Welt überwog die männliche Energie, die Libido. Sie dominierte so stark, dass kaum noch jemand Geschlechtsverkehr in seiner ursprünglichen und natürlichen Form hatte. Es ist kein Wunder, dass es bald zu zwei signifikanten Gründungen kam, nämlich zur Gründung einer Freien Sex-Partei und einer Sex-Kirche. Der Weg zum Dritten Weltkrieg war damit geebnet.

Das Schloss

Lasst uns die Stufen dieses einst reichen und nun verwitterten Schlosses hinaufsteigen und vor einem massiven Tor stehen bleiben», höre ich das Gebet von Vater Lewis weit weg von mir. «Lasst die Landschaft der Berge, die Sterne und den Himmel auf uns wirken! Lasst uns die Luft riechen und schmecken und tasten! Denn niemand weiss, ob morgen, wenn wir den Bach überqueren, alles noch da ist.»

Die Stimme verstummt, und ich versuche mich einzulassen. Mit allen Sinnen. Es ist eine dunkle, dekadente und farbentraurige Landschaft. Wenn ich genauer hinsehe, verspüre ich ein Nostalgiegefühl, sogar ein Deja-vu-Erlebnis. Tatsächlich: Ich war ja bereits einmal hier! Die Dämmerung. Die Stille. Der Schnee. Der leicht säuerliche Geruch. Der kalte, neutrale Geschmack. Ich konnte ihn nicht vergessen, selbst wenn ich wollte. Braunes, zartes, vertrocknetes Laub. Es erinnert mich an meine eigene Vergänglichkeit.

Viele Jahre sind vergangen. Ich bereue es, dass ich damals nicht hineinging. Heute werde ich das Schloss betreten. Noch mehr bereue ich, dass ich es erst jetzt, im Spätherbst, tun werde. Die Flucht aus Puritanien in der Kindheit. Die tödliche Schlucht in der Jugend. Der transparente Bach in der nahen Zukunft. Berge und die Kälte überall um mich herum. Irgendwie habe ich mir das Alpenschloss anders vorgestellt. Etwas wärmer vielleicht? Ja, genau: Wärmer.

Eigentlich habe ich mir eine süsse Insel gewünscht. Oder wenigstens die Möglichkeit einer Insel. Im Frühjahr. Vielleicht im Sommer. Nun bin ich in den Alpen. Im Spätherbst.

Ich blicke zurück und sehe Berggipfel, die ich nicht erreicht habe und auch nicht mehr erreichen werde. Die Gipfel sind aus Eis. Ich war immer zu schwach, zu ungeduldig, zu faul, um hochzusteigen. Aber dies bereue ich weniger als die Tatsache, dass ich nun völlig allein vor dem Schloss angelangt bin.

Ich höre den Absturz eines Zeppelins weit unten im Tal und erinnere mich, wie unsere Wandergruppe im Dunkeln tappte. Meine Komplizen sehe ich vor meinem inneren Auge. Sehe, wie ihre Silhouetten immer grösser werden. Ihre Schatten kleiner.

Niemand wollte den Umweg in Kauf nehmen. Alle wollten den kürzesten Weg. Ein paar starben vor Hunger, noch bevor die Expedition losging. Jemand sagte, dass die Apokalypse immer eine persönliche Sache sei. Die anderen wollten ein ideales Produkt erschaffen.
Ein Blatt Papier ohne Rückseite. Eine Lampe ohne Schatten. Die Angeknacksten wollten nur geben, nichts nehmen. Und die Funktionstüchtigen nur nehmen, nichts geben. Das Leben ist aber keine verlustlose Lotterie. Auch kein Potlatch. Der Weg zum Schloss ist lang. Und gewunden.

Der Nachhall eines Gebets von Vater Lewis fordert mich auf, das Schloss zu betreten. «Lass mich hinein», bete ich nach und mache die Tür auf.

Ich gerate in einen Lichttunnel und werde durch ein helles Platinlicht geblendet, ein Licht von ungestümer Kraft, das ich bisher nicht einmal in den Bergen gesehen habe. Mit der Zeit erkenne ich eine endlose Zimmerflucht, sie erinnert mich an die Eremitage in Sankt Petersburg.

Das erste Zimmer ist mein Kinderzimmer. «Fliehe, mein Freund, in Deine Einsamkeit und dorthin, wo eine raue, starke Luft weht. Nicht ist es Dein Los, Fliegenwedel zu sein», steht am Kopfende meines Kinderbetts.

Ich gehe weiter und gerate in einen kleinen Raum voller Menschen, die ich im Verlauf meines Lebens beleidigt habe. Ich bitte sie um Vergebung und höre meine Mutter, die eine Passage rezitiert: «Der sei wonnig, der diese Welt besucht in ihren fatalen Minuten!»

Hinter dem Vergebungsraum entdecke ich eine Familiengruft mit Seelenverwandten, Menschen, die früher als ich abberufen wurden. Die Inschrift auf dem Granitstein am Sarg meines Grossvaters lautet: Gott ist tot. (Nietzsche) Nietzsche ist tot. (Gott)

Posted by admin on Okt 04 2016

Elias Kirsche schreibt im Auftrag von International Performance Art Giswil nach der Performance «Territorial» von Rita Marhaug am Samstag 10.9.2016.

Ein weibliches Wesen in einem kurzen Kleid, Nylonstrumpfhosen, High Heels und Ledermaske (alles in Hautfarbe) sitzt starr in einer Betongrube. Das Kleid ist durchsichtig und scheinbar selbstgenäht, die Maske bedeckt das ganze Gesicht. Es gibt Löcher für die Nase und für die Augen. Das Wesen beginnt sich zuckend, jedoch plastisch, zu bewegen. Über ein Brett klettert es aus der Grube heraus. Es geht immer wieder in die Hocke, so dass man ihm direkt unter den Rock schauen kann. Angekommen auf der Ebene der Erde, beginnt das Wesen sich in Richtung Turbinenhalle zu bewegen. Dabei lockt es das Publikum mit eindeutig einladenden Gesten ihm zu folgen. Auf dem Weg zieht es die Maske aus. Nun sieht man eine kurzhaarige Blondine. Im Gehen drückt sie immer wieder ihre Oberschenkel zusammen, geht auffällig in die Hocke. Damit gibt sie den Zuschauern zu verstehen, dass sie dringend pinkeln muss. Je mehr sie sich der Turbinenhalle nähert, desto schwieriger scheint es ihr den Urin zu halten. Sie setzt sich immer wieder hin und drückt ihre Beine noch mehr zusammen. Irgendwann zieht sie die High Heels aus, wirft sie weg und läuft barfuss weiter. Auf der Wiese beginnt sie demonstrativ die Strumpfhose auf zu reissen, ganz langsam, Stück für Stück. Es ist eine sexy Szene, die Blicke von herumstehenden Männern sind zwischen ihre Beine fixiert. Sie lässt die aufgerissene Strumpfhose neben ihren High Heels auf der Wiese liegen und betritt, den Drang zur Urination schwer beherrschend, die Turbinenhalle. Das Publikum folgt ihr.

In der Halle angekommen, stellt die Frau sich breitbeinig in die Mitte und zieht ihr ohnehin kurzes Kleid noch höher. Sie steht in der typischen Halbhocke und muss endlich urinieren. Es ist ein sehr geheimnisvoller und äusserst spannender «prolongierter» Moment, eine intensive Erwartungsstimmung ist spürbar: Wird sie nun pinkeln oder nicht? Die Augen der Zuschauer heften fest auf ihrer Figur, auf ihren Brustwarzen, ihrer halbgeöffneten Schamlippen. Sie verweilt ziemlich lange in dieser Position. Die Spannung steigt. Mein Blick schweift über die Gesichter der Zuschauer: sehr verschiedene, zum Teil gegensätzliche Eindrücke. Gesichter der Frauen spiegeln meistens Neugier wider, manche männliche Gesichter – Ekel, oder eine starke Lust. Es dauert und dauert und dauert. Aber die Künstlerin lässt es nicht laufen. Es kommt nichts raus. Irgendwann spuckt sie, anstatt ihre Blase vor uns zu entleeren. Ich verspüre eine Enttäuschung darüber.

Die Performance verwirklichte, und zwar eins zu eins, die heute unter Fetischisten stark verbreitete Phantasie: einer anonymen Frau, die pinkeln muss, unbemerkt zu folgen, um ihr schliesslich beim Urinieren heimlich zuzuschauen. Alle Positionen und Stellungen, die die Künstlerin einnahm, zeugten von der Rezeption dieser Phantasie. Auch ihre Kleidungsstücke erzählten darüber: die Maske, die die Anonymität betont, die High Heels, die die Beine länger machen, die Nylon-Strumpfhose, ein allgegenwärtiger Fetisch. Schliesslich, das durchsichtige Kleid in der Hautfarbe. Die Repetition der Phantasie gelang perfekt, noch viel authentischer als in entsprechenden Pornovideos. Leider – ohne der von einigen Anwesenden hoffnungsvoll erwarteten Kulmination.

www.performanceartbergen.no

Posted by admin on Mai 28 2015

Russische Rohfassung und Dramaturgie – Alina Kopytsa

deutsche Übersetzung, Redaktion und Endfassung – Elias Kirsche

 

Der Anruf ertappt Mistress am Morgen in ihrem Spiel-Studio, kurz nach zehn Uhr. Mistress sitzt gerade rittlings auf dem Bidet und wäscht ihre Pussy. In ihrer Werbeanzeige auf www.creative-eros.com steht weiss auf schwarz, dass es den Kunden erst ab zwölf Uhr gestattet ist, sie zu kontaktieren. Für gewöhnlich nimmt sie gar nicht ab, wenn sie zur frühen Stunde begehrt wird. Dennoch verstösst sie am heutigen Morgen gegen ihre eigene Konvention, steht auf und schafft es knapp, das Handy zu holen. Eine männliche Stimme stellt sich höflich vor. Der potentielle Kunde fragt sie, ob er sie am Nachmittag besuchen kann. Ja, um drei Uhr passt es ihr. Er klingt ruhig und ausgeglichen, mit einer schüchternen Note. Die Schachspielerin nimmt wahr, dass sie sich freut ihm zuzuhören, während sie sich zwischen die Beine greift, um sich vorsichtig mit einem schwarzen Frottiertuch abzutrocknen.

In den Jahren der Arbeit als Schachspielerin lernte sie den Ablauf der Partie an der Stimme des Klienten zu ahnen. Wird der Gegenspieler sofort den Kopf verlieren und zur Attacke übergehen, während er die Verteidigung völlig vergisst? Wird er ein starker, aber fahriger Spieler sein, der auf seine Figuren nicht aufpasst? Oder wird er passiv zuschauen, warten und erhoffen, dass der Sieg wie von selbst auf ihn vom Himmel fällt? Am Anfang ihrer Karriere ging Mistress gnadenlos mit schwachen Spielern um. Sie gab ihnen keine einzige Chance zu gewinnen. Nach einigen Partien erschienen solche Männer nicht mehr in ihrer Sichtweite. Mistress hatte keine Ahnung, ob sie Abenteuer mit anderen Schachspielerinnen aufsuchten, oder ob sie das Spiel für immer aufgaben. Mit der Zeit lernte sie den Klienten leicht nachzugeben, indem sie sie geschickt manipulierte. Solche Gäste antworteten mit regelmässigen Spielrunden, was für sie regelmässige Honorare bedeutete. Je mehr Runden sie drehten, desto kleiner war bei Kunden der Wunsch aufzugeben, desto grösser war ihre Hoffnung zu gewinnen, um endlich über ihren heiss begehrten Körper zu verfügen.

Das Schachspiel ist ihre alte Leidenschaft, noch seit der Kindheit. Eine Schachpartie war die einzige Möglichkeit, etwas mehr Zeit mit ihrem Vater zu verbringen. Je besser sie spielen wird, desto mehr wird er sie lieben, so dachte die kleine Schachspielerin damals. Dennoch verliess der Vater sie und die Mutter. Zu der Pubertätszeit fingen und endeten fast alle ihre Romanzen auf dem Schachbrett, solange, bis sie Meisterin wurde, und die Männer sich vor ihr zu fürchten begannen. Später, als sie ihre Berufung entdeckte, verwandelte sie sich endgültig in eine zynische Hetäre, die zu Sentimentalitäten kaum fähig war. Stahlberechnung, harte Taktik und trockene Strategie führten sie durch das Geschäftsleben.

Misstress steht vor einem riesigen Spiegel, dreht sich um, betrachtet sich narzisstisch von allen Seiten. Ihr Spiegelbild gefällt ihr, ihr Körper ist ein Ehrenpreis. Königliche Haltung, scharfe Augenbrauenlinie, hoher Stirn. Sie ist eine entzückende Brünette, die schwarze Königin. Sie zieht ein kurzes Cocktailkleid an und geht frühstücken. In einem gemütlichen Cafe liest Mistress Luschins Verteidigung von Nabokov nach und löst ein Paar Schachaufgaben. Eine Stunde vor dem Termin kehrt sie zurück, breitet schwarz-weiss karierte Laken aus, zündet mehrere Kerzen an. Sie zieht sich in einen Korsett, Strapse und Reizdessous um. Sie trägt eine freche Schminke auf, zeichnet auf ihren Fingernägel ein schräges Schachornament. Mistress holt ihr Lieblingsschachspiel mit skulpturalen Figuren aus weissem und schwarzen Marmor, stellt sie auf den Schachtisch auf. Punkt um drei Uhr hört sie ein Türklopfen.

Auf den ersten Blick sieht der heutige Gegenspieler mittelmässig aus. Eine durchschnittliche Grösse, ein durchschnittliches Alter, der Anzug im durchschnittlichen Preissegment. In einer Menschenmenge könnte sie ihn nicht wiedererkennen. Die einzige Besonderheit des Opponenten – der penetrierende Blick seiner grauen Augen hinter der Brille. Sie lädt ihn in ihr Spielzimmer ein, erklärt lakonisch die Grundlagen der Wette, nennt ihren Preis. Sie nimmt das Couvert mit drei Einhundert-Euroscheinen, bedankt sich bei ihm. Wie immer, spielt Mistress mit Schwarz, indem sie es dem Gegner überlässt, das Debüt zu wählen. Der Gast eröffnet die Partie standardmässig mit e2-e4, danach folgt die sizilianische Verteidigung. Routiniert positioniert der Gegenspieler seine Figuren auf günstigsten Feldern. Mistress konstatiert, dass er sich mit der Theorie auskennt. Seine Gelassenheit und Verhaltensmanier verraten unzweideutig, dass so ein Typ keine spontanen Züge machen wird. Figuren werden lange nicht abgetauscht, die Enge auf dem Spielfeld fühlt sich unerträglich an.

Der Klüngel der Möglichkeiten verbirgt in sich eine Menge Verführungen, aber auch Risiko-Faktoren, eine gefährliche Windstille vor dem Sturm. Mistress versteht, dass sie diese Spannung aushalten muss. Dem Gegenspieler eilt es ebenfalls nicht, er will weder opfern noch abtauschen. Er wirft vorsichtige Blicke auf ihre Oberschenkel, schaut ins Dekolleté, rückt etwas näher. Er wartet eine günstige Kombination ab, lässt sich von ihren weiblichen Reizen nicht unterkriegen. Die langbeinige Königin spielt sonst tapfer und verzweigt, die Attacken führt sie dreist und aufmüpfig aus. Ihre Figuren opfert sie mit scheinbarer Leichtigkeit, dafür behält sie immer die Initiative. Aber heute stosst sie auf harten und prallen Widerstand des Gegenspielers, einen Widerstand, der keinen einzigen Riss für ihre beliebte forcierte Attacke zulässt. Nicht in der Lage sich zu beherrschen, schlägt Mistress nervös ein Bein über das andere, nagt an der Unterlippe, bricht ihre Position auf. Nun hat jeder einen Bauern, ein Pferd und einen Läufer weniger.

Ihr Opponent öffnet seinen obersten Hemdknopf, zieht seinen Sakko aus, demonstriert das braungebrannte Handgelenk, indem er seine Brille zurechtrückt. Der Gast versucht eine Fünf-Züge-Kombination zu realisieren, indem er seinen zweiten Läufer opfert. Mistress riecht die Taktik des Gegenspielers fast physisch, genauso wie sie den herben Geruch seines Parfums riecht. Seine komplexe Kombination stellt tatsächlich eine Versuchung dar. Falls sie darauf eingeht, wird seinerseits eine aufdringliche Intervention folgen, mit mehreren verzweigten Variationen. Dennoch unterschätzt der grauäugige Stratege die Meisterschaft der schwarzen Queen: sie nimmt seinen Opfer nicht an, drückt ihre Oberschenkel fester zusammen, atmet tief ein und aus. Auf seine Provokation antwortet Mistress mit einer raffinierten Contra-Attacke, sie schiebt den siebten Bauern nach vorne und öffnet ein wenig die Knie. Ihr Herz schlägt stärker, im Becken breitet sich eine angenehme Wärme aus. Ihren Gegner findet sie exzellent. Mit ihm fühlt sie sich brennend lebendig. Sie versucht das leichte Zittern zu halten. Wird er in ihre Falle laufen? Mistress hebt den linken Arm, spielt mit einer schwarzen Strähne, legt eine Achselhöhle frei. Dort hebt sie ihren letzten Trumpf auf: eine Synthese des weiblichen Schweisses mit dem Phäramonparfum. Vor dem Schachspiel spritzt sie sich immer an: falls eine Niederlage droht, wird der Gegenspieler abgelenkt.

Heute ist dieser Tag gekommen. Das einwandfreie Spiel des Opponenten untergrabt ihre Festung aus Logik, Intrige und Finesse. Mistress ist fassungslos. Sie spürt, wie die Strategie des Gastes „sie in einen süssen Ozean der Leidenschaft einsaugt“, der Ausdruck aus einem Frauenroman. Das Spiel mit ihm – ein berauschende Mischung aus berechnender Offenheit, heissblütigen Eifer und mentaler Begierde. Es ist eine grauäugige Verlockung, Anfechtung mittels Schachspiels. Mistress’ Haar ist zerfetzt, durch Make-Up-Schicht schimmert natürliche Röte durch, Schweisstropfen glänzen in der Höhlung ihrer üppigen Brüste. Grauäugiger König (nun spürt sie seine königliche Majestät) findet aus ihren Intrigen immer wieder heraus, er tut es auf eine unglaubliche Art. Gelassen und cool spaziert er am Rande des Abgrunds und lächelt sie dabei noch freundlich an. Ein Geflecht aus Trajektorien, Verbindungen und Bedrohungen zeichnet auf dem Schachfeld erstaunliche Ornamente. Es scheint, dass diese Partie niemals zum Ende geht, so viele Pläne, Erlebnisse und Optionen sind im kurzen Zeitabschnitt versteckt!

Mistress’ Konzentration sinkt und der Gegenspieler nutzt den Augenblick, um zu einem schamlosen Angriff überzugehen. Mit seinem Turm zwingt er die schwarze Dame in die Ecke. Sie lehnt sich in ihrem Sessel zurück, zieht ein Knie an ihre Brust. Nun zeigt sie dem Opponenten völlig unverblümt den ins Perineum eingeschnittenen nassen, durchsichtigen Streifen ihres Slips. Ihre Uhr tickt erbarmungslos. Im letzten Moment bemerkt sie eine geniale Möglichkeit, aus der Peitsche doch noch rauszukommen. Dennoch verzichtet sie bewusst auf den Gewinn und lässt die Dame verklemmt in der Ecke auf dem schwarzen Feld stehen.

Mistress gibt die Partie auf, gibt sich ihm hin, gestattet es ihm, sie Matt zu setzen. Die Schachspielerin beugt sich mit dem Oberkörper über den Schachtisch. Der grauäugige König steht auf, rückt von hinten heran und gewinnt sie.

Dabei beobachtet er lächelnd, wie seine schwarze Königin fällt.

 

 

 

Posted by admin on Mai 28 2015

Für Liza

Dein Moschus, mein Muskel -

Es ist so einfach -

Bis zum Morgen zusammen sein.

Aber ich will nicht mehr der Mann sein,

Aber ich will nicht mehr.

Das ist so einfach -

Ich will sein,

Nur noch sein.

 (Ilya Kormiltsev, 1986)

 

Er war kerngesund und lebenshungrig, als er in eine verarmte provinzielle Familie hineingeboren wurde. Aufgewachsen im Grenzgebiet, am Hafen, wurde er schnell reif, stiess sich die Hörner ab. Männer bezeichneten ihn als adlig und ritterlich. Sie respektierten ihn und behandelten ihn wie einen Helden. Frauen meinten, er sei heissblütig und grossmütig. Sie wurden feucht und schwach, wenn er nur in die Nähe kam und ihre Figuren mit seinem direkten Blick penetrierte. Sein starker muskulöser Körper, stolze Silhouette, glanzvolles Haar und grüne Augen faszinierten junge Schönheiten. Seine Aura, Ausstrahlung und Pose gaben zu erkennen, dass er existentielle Schmerzen und schicksalhafte Bitternisse leicht ertragen kann. Die älteren Damen wurden verzaubert, gerade entzückt, wenn er, der leichtsinnige Dandy, ihnen über den Weg lief. Seine Stimme klang herrisch, aber verführerisch. Seine arrogante Haltung, fürstlicher Gang und tiefer wissender Blick, vermittelte stumme Ekstase und fesselte Pilgerinnen und Sucherinnen.

In der Jugendzeit ging er wandern. Er verließ angestammte Pfade, gab seinem Trieb nach, kehrte nicht mehr zurück nach Hause. Die Nachbarn klatschten, als er die Flucht wagte, hofften, dass Wachhunde ihn an der Grenze gejagt und gefressen hatten. In Wirklichkeit folgte er nur dem Weibchengeruch: blutjunge Kätzchen, jugendliche, reife. Ihre graziösen Gestalten, ihr eleganter Lauf trieben ihn in den Wahnsinn, machten ihn wild. Er hatte vor niemandem Angst, lebte einfach, mischte sich in Prügeleien mit Rivalen ein. Er gewann, nahm die Beute von hinten, stöhnte hysterisch. Er liess sich nicht mehr durch Vernunft leiten, nur noch durch Gespür und Erektion. Der Instinkt führte ihn durch das Leben, Pheromone galten ihm als Wegweiser.

Seine natürliche, tierische Leidenschaft zeichnete sich durch Spontanität aus. Sie bereitete ihm Sorgen, aber verhalf ihm auch zu höchstem Genuss. Haus, Familie, klägliches Supermarkt-Essen – die Alltagsprosa, die ihm als Kind bereits bekannt gewesen war… – es war nichts für sein spielerisches Gemüt. Im Gegenteil: er war der Herrenlosigkeit, der Strasse, der Naturgewalt gewachsen. Er schätzte seine nomadische Freiheit, schwärmte vom weissen Schnee im Winter, vom rostbraunen Dreck im Herbst. Dabei gelang es ihm, sich selbst sauber zu halten. Geplänkel mit Feinden, Bacchanalen mit Geliebten, all die ungezähmte Zügellosigkeit eines Lustmolches vergrößerten nur seinem Charme. Er wanderte ewig, ein Mal schlicht er sogar über die Grenze. Dennoch kehrte er zurück, und irgendwann war er erschöpft. Er schmiegte sich an eine nasse Bank und schlief.

 

Sie stammte aus einer guten, sogar sehr guten Familie. Der Vater – ein weicher Liberaler, ein Lektor im Verlag, die Mutter – eine strenge Russischlehrerin. Mit Fünfzehn spross sie zu einer langbeinigen Mieze. Ihr Charakter – die Bestie, ihr Aussehen – steiler Zahn, ihre Lebenseinstellung – der Nihilismus. Die Brüste – zwei reife Nektarinen, der Hintern – eine volle Aprikose. Als sie siebzehn war, wurde das alte Regime gestürzt. Das Land rollte auf einen anarchischen Abgrund zu. Wilde Lust wuchs in ihr unbändig, gepaart mit rebellierendem Geist. Sie studierte an der Kunstakademie, dichtete experimentell, spielte Cello. Nach den Ästhetik-Vorlesungen ging die Abenteuersuche los. Sie wollte nicht bei den Eltern übernachten, sondern das Leben kosten. Männer schmecken. Zaubertränke und verbotene Stoffe degustieren. Allmählich machte sie sich vertraut. Sie versuchte das Leben, sich selbst, ihre zufällige Beischläfer. Sie war neugierig, ob sie auf der Messerklinge Burlesque tanzen kann. Ob ihr angeborener scharfer Sinn fürs Gleichgewicht nicht versagt.

„Ein interessantes Leben“ – das bedeutete für sie „ein Leben zum Trotz“, eine leichtsinnliche Überlebenskunst, dem Gesetz zuwider. Eine Existenz im Namen der Lust. Unentwegt. Sie wechselte Betten im Takt mit den Unterhosen, probierte vieles, ging an nichts vorbei. Erreichte eine vierstellige Zahl ohne mit dem Wimper zu zucken. Danach fing die Libertinage an – dämonische Synthese aus Gewalt und Begehren. Die Euphorie wechselte sich mit Verzweiflung ab, Manien mit Depressionen. Ihr Nervensystem tat weh.

Als sie Fünfundzwanzig wurde, schlug sie in ein anderes Extrem um. Sie beschloss Drogen und Unzucht so viel wie es ging zu reduzieren. Fast schon stoisch liess sie nur noch selten jemanden in sie eindringen, wenn es sehr juckte. Nun durfte niemand mehr nachts bei ihr schlafen, sie befürchtete am Morgen einmal mehr nicht widerstehen zu können. Die Morgenlustgymnastik ersetzte sie durch den Sport. Tanzen, Schwimmen, Reiten, um sich von Anspannungen zu befreien und die Entzugserscheinungen zu vermeiden. Dennoch funktionierte es nicht ganz glatt. Die unerfüllte Lust sammelte sich in ihrem Körper an. Sie wurde eitel, streng und gereizt. Jetzt geilte sie sich an der eigenen Unerreichbarkeit an.

„Wozu all diese Sublimabstinenz?“ vernahm sie ihre innere Stimme.

„Um einen Roman zu verfassen“, antwortete sie.

Nur noch einen Roman. Aber auch, um noch schlanker zu wirken. Um noch begehrenswerter in Augen der Männchen zu erscheinen.

Sie war ambitioniert, diszipliniert, fleissig. Arbeitete und hielt sich zurück, ohne sich abzulenken. Wurde immer dünner, immer ungeselliger.

„Menschen mag ich nicht so sehr“, wiederholte sie.

Ihr Roman bekam in dieser Zeit die ersten unklaren Konturen.

 

Sie lernten sich zufällig kennen. Sie fand ihn am Bahnhof. Er döste friedlich auf dem kalten Fliesenboden. Sie kniete vor ihm nieder, berührte seine Nasenspitze. Sie weckte ihn auf. Er starrte ihre Augen an: weit geöffnete, grau-blaue, nachgezeichnet mit einem schmalen schwarzen Strich.

Sie wagten es zusammen: komme, was da wolle. Sie zähmte ihn, lud ihn ein, gab ihm zu essen.

„Sei wie Zuhause“, sagte sie. „Sei einfach“.

Sie forderte nichts als Entgelt. Sie erwartete nichts. Dennoch durfte es keine Nähe zwischen ihnen geben. Alles, was zwei miteinander treiben könnten, langweilte sie. Im Internet las sie über Cuckolds – einer innovativen Beziehungsform, bei der sie sich mit anderen Männern exzessiv auslebte während sie ihn keusch hielt. Die Vorstellung reizte sie sehr. Eines Abends streichelte sie zärtlich seinen Kopf:

„Mein Schatz… Einmal im Monat brauche ich einen fremden Schwanz. Einen Schwanz, der gross und hart ist. Ich habe ihn nötig“, flüsterte sie ihm hastig ins Ohr.

„Nein, nicht für sehr lange. Nur für ein paar Stunden. Duldest du das?“

Er betrachtete die eigene winzige Spiegelung in den erweiterten Pupillen ihrer Augen und nickte schweigend. Er liess es zu, wurde zum Cuckold erzogen. Es erwies sich aber als unerträglich. Solange in ihrem Bett etwas geschah, was einem Kind als Kampf vorkommt, fand er keine Ruhe mehr. Er wimmerte leise, danach immer lauter, das Weinen wurde allmählich zum Gebrüll. Er warf sich aus einer Ecke ihrer kleinen Küche in die andere, donnerte mit Töpfen, zerbrach Gläser. Er wusste nicht, wie er seinen natürlichen Protest sonst noch ausdrücken konnte. Wenn auch müde, gealtert und niedergeschlagen, konnte er auf das Wichtigste und das Schönste im Leben nicht verzichten. Umso mehr, wenn das begehrte Weibchen in seiner Nähe war. Ein saftiges Mädel, das, obwohl selten, sich regelmässig und bis zur Erschöpfung von fremden Männern durchbohren liess.

Die Eifersucht, gemischt mit wildem Verlangen, verbrannte ihn von innen. Sein angespanntes Organ schmerzte. Er war tagtäglich und nachtnächtlich angeschwollen. Er rieb seinen Körper stundenlang an raue Oberflächen, begoss Decken, Wände und Boden mit Samen. Er suchte einen Ausweg, fand aber keinen. Es gab für ihn keinen Ausweg.

Er hörte nicht auf zu leiden, auch als alles vorbei war. Er heulte und johlte, wenn er mit vom Wahnsinn geröteten Augen die glanzlose Landschaft hinter dem Fensterglas anstarrte. Sie reagierte depressiv und mit Verdrängung. Sperma-Flecken überall ärgerten sie. In Ihrer Wohnung stank es brünstig. Irgendwann könnte sie weder seinen noch ihren eigenen Lustgeruch ertragen. Sein ungestilltes Verlangen und sein Schreien lenkte sie von der Schreiberei stark ab.

„Halt endlich die Fresse!“ brüllte sie bissig auf. Er fauchte sie laut an und warf sich auf sie. Klammerte an ihrer nackten Brust, biss fest in ihre Brustwarze. Sie spannte sich an. Entspannte sich wieder. Versuchte seine abrupte Geste als erotische Regung zu deuten. Sie war bereit sich ihm hinzugeben. Dennoch zerkratzte er nur blutig ihren Nacken und ihr Gesicht, indem er nervös knurrte und spitze Zähne zeigte. Dann sammelte sie Kraft und wand sich heraus, weg von seinem haarigen Leib. Sie war entrüstet. Konnte lange weder lesen noch schreiben. Die giftigen Kratzwunden verheilten nicht. Die Zeit brachte auch keine Heilung. Nicht in der Lage, ihm zu verzeihen, sagte sie:

„Ich habe mir etwas überlegt. Ich weiss, wie ich dich zu einem weichen und zärtlichen Wesen erziehe. Wir werden deine Eier abschneiden! Schon ganz bald wirst du ein entspannter und freundlicher Hase.“

Er zuckte auf, als er ihre Worte hörte. Er blieb ihr lange eine Antwort schuldig. Die Angst quälte ihn. Er drehte den Kopf in Richtung Tür, traurig, mit Anstand. Diese unzweideutige Bewegung entging ihrem sonst aufmerksamen Blick.

 

Der Morgen erwies sich als düster und trostlos. Ein schwerer violetter Nebel hing über der Kirche. Die Glocken donnerten immer lauter, immer aufdringlicher. Sie weinte. Ungewollt erinnerte sie sich ans Gedicht von Alexander Block:

„Der Morgen dauerte, dauerte, dauerte… 

Und eine müssige Frage fiel zur Last.

Doch nichts dürfte aufgeklärt werden 

im brausenden Frühlingstränengras.“ 

Der Chirurg war ein mickriger trockener Typ. Er trug einen knittrigen Kittel. Ihre letzte Zweifel vertreibend, drückte er sich altklug und manieriert aus. Er sprach mit einem piepsenden Falsett, als sei er selbst kastriert worden. Stellte Betrachtungen über Hormone an: Oksitozyn, Serotonin, Testosteron.

„Das wird ihm aber nicht weh tun, oder?“ fragte sie.

„Er wird keine Schmerzen verspüren. Wir geben ihm Valeriana officinalis mit Schlafmittel.“

Sie wollte am liebsten selbst einschlafen. Sie wollte vergessen, so tun, als ob sie einander nie gekannt hatten. Doch, es stellte sich ihr noch grausamer dar, das liebgewonnene Spielzeug seinem Element, der Strasse, zurück zu geben.

Auf dem Rückweg lief er humpelnd hinter ihr. Es regnete. Beide waren bis auf den letzten Faden nass. Am Abend legte er sich flink zu ihr ins Bett, schmiegte sich an ihren warmen Oberschenkel, schniefte.

Die Ruhe kehrte in ihr Leben ein. Sie fühlte sich gelassen. Gelassen, besonnen und vernünftig, auch wohlweislich. Sie glaubte, sie fand den Schlüssel für die Erde. Ihre Gedichte strahlten Einsicht und Begeisterung, sogar Heiterkeit. Sie klangen seelenruhig, sachlich und konkret. Ihre Reime wurden rigoros und präzise, als ob sie von einem Brahmanen stammten, als ob ein Zen-Mönch sie dichtete. Sie produzierte viele Texte, meistens ging es um die ewige Liebe und um die wiedererlangte Weiblichkeit.

Später entdeckte sie für sich die Wissenschaft, studierte Gender Studies. Sie veröffentlichte zwei Essays über schädliche Wirkung des Testosterons und eine historische Forschungsarbeit über die Entmannung. Sie wurde bekannt und renommiert. Wie ein Stern glänzte sie auf der Universitätsszene.

Auch er fand immer mehr Ruhe in sich. Er wurde sanftmütig und gemütlich, etwas dick, roch fast nicht mehr. Er wurde von ihr gezähmt und domestiziert, nahm gerne Streicheleinheiten entgegen. Am Abend schaute er gelassen Fern, legte sich früh ins Bett, schlief sofort ein, träumte nichts. Er drückte sich an sie und hatte gerne ihre Ferkelzärtlichkeiten. An einem  Frühlingsmorgen, kurz vor dem Sonnenaufgang, kackte er direkt in ihr Bett.

Als sie gegen Mittag wach wurde, entdeckte sie zwischen den Brüsten eine braune Masse. Sie schnupperte. Im Zimmer stank es nach Kot.

“Und du, Dreckskerl, erlaubst es dir noch, mir ins Bett zu scheissen?!” Sie schrie. Sie packte ihn am Rist. Stiess ihn kräftig mit der Schnauze in den dickflüssigen Batzen.

Er leistete nicht Mal Widerstand, versuchte nicht wegzulaufen. Er schaute ihr tief in die Augen und miaute leise.

 

Posted by admin on Mai 14 2014

История одной карьеры

Для дедушки Семена

I.

«…Икра осетровых рыб, как и лососёвая (красная) икра, не только имеет изысканный вкус, но и очень полезна, так как содержит много микроэлементов. Также необычными, но крайне вкусными и редкими считаются икра белужья и икра морского ежа (последняя обладает специфическим вкусом, на любителя). В чёрной икре содержится полный набор аминокислот, включая глутаминовую и аспарагиновую, лизин, серин, лейцин; минералы: калий, магний, фосфор и железо, а также немалo витаминов…»

(Российская википедия)

Оба они всегда были затейниками, с раннего детства. Причем детские затеи их уже тогда отличались смелой эстетикой с беспардонным подтекстом. На выпускном балу в детском саду Тимур был падшим ангелом с лицом Пьеро. За его худенькой спиной красовались опаленные отцовской зажигалкой крылья, прежде аккуратно вырезанные из плотного картона и покрашенные гуашью в иссиня черный цвет. Валерия же была рыбой Белугой в длинном белом платье, украшенном пластмассовыми осьминогами всех цветов радуги. Когда бал закончился, он сыграл в парикмахера и собственноручно остриг ее длинные волосы, волосы лепшей подружки, живущей по соседству. Тимур использовал для этого огромные портные ножницы, найденные в бабушкином шкафу. По случаю отправления в школу, как говорится «первый раз в первый класс», Валерия мечтала быть похожей на Анн Парийо из модного тогда французского фильма «Ее звали Никита». Из длинных волос он сплел прочный канат и повязал его ей на талию, как символ принадлежности к «Ордену Темных Амазонок», его очередная детская выдумка.

Потом, в младших классах она вовсю играла в эротические игры, как с мальчиками, так и с девочками. Она демонстрировала им свою лысую щелку в школьном туалете, испытывая при этом не только детское возбуждение, но и странное чувство свободы, нарушения запрета и даже какого-то торжества. Становление личности. Взросление. Свобода. Со временем эти слова отпечатаются в их юных мозгах железным штампом. На всю оставшуюся жизнь.

В диких 90х годах, пока новоявленная российская олигархия разделывала СССР на части, подобно тому как в США разделывают рождественскую индейку, они сидели в школе за одной партой и были друзьями «не разлей вода». Страну их в то время почти совсем разворовали, по плану или хаотично, и в этом бизнесе плескались как огромные рыбы-великаны, так и просто очень большие рыбы. «Когда объем валового национального продукта будет соответствовать объему хищений, тогда можно будет с уверенностью заявить, что теперь все принадлежит народу…» – шутил в черных тонах по этому поводу один из юмористов, проживающих за границей.

Инфляция в бывших советских республиках в те годы достигла нескольких тысяч процентов, буханка хлеба стоила сотни тысяч новоиспеченных купюр, а мясо и яйца их родители могли себе позволить только по праздникам. Однако, это детей, казалось, не беспокоило. Они вместе сочиняли статьи для школьной газеты, посещали компьютерный кружок и художественную школу. В старших классах она расцвела, превратившись в высокую стройную красотку с ногами «от плеч» и упругой грудью. Он же весьма возмужал и стал держаться по отношению к учителям и одноклассникам с подчеркнуто спокойной серьезностью, не без оттенка высокомерного отчуждения. Она называла его Кинг, он ее Квин. Когда оба закончили десятый класс с почетной золотой медалью, у них уже хватало ума, чтобы понимать, что в так называемой суверенной Украине им делать нечего. Как только ей исполнилось семнадцать, они поженились. Его еврейское происхождение с горем пополам помогло им получить вид на постоянное проживание в Германии. По случаю отъезда за границу его дед, несколько раз бывавший в Германии, сделал им прощальный подарок. Он угостил молодоженов советским шампанским с черной икрой в дорогом ресторане. Не смотря на то, что этот ужин стоил ему целое состояние, дед почему-то захотел, чтобы молодым людям надолго запомнились традиционные российские деликатесы. Так и случилось. Оба запамятовали тот ужин навсегда.

Их жизнь в Берлине первое время была окрашена в ярко-розовые тона и наполнена приключениями разного толка, не смотря на абсолютное одиночество вдвоем и угнетающее чувство неприкаянности. Молодым людям быстро стало понятно, что выходцам из бывшего СССР, пусть даже и золотым медалистам, обыкновенная работа и карьера и здесь не светят. Каждый месяц они рассылали в разные фирмы десятки заявок, но ответные письма всегда начинались с одной и той же сентенции: «Es tut uns Leid…» Достойную неглупого и образованного человека работу с европейской зарплатой в Германии, как впрочем и везде, можно было получить только «по блату». В немецком языке это называлось «Vitamin B» и означало не «Блатной», но «Beziehung». Необходимых деловых отношений у них не было, поэтому они первое время жили на социальное пособие и убивали время как могли. Они посещали арт-тусовки, общались с художниками и музыкантами и числились завсягдатаями в местных свингер-клубах.

Как-то раз, в поисках подработки в интернете он случайно прочел на каком-то форуме с подмоченной репутацией, что в Европе существует теневой рынок икры российского происхождения, которую здесь подают с шампанским, тоже из бывшего Советского Союза. Он прочел, что цены зависят от вида икры и существенно различаются на российском и европейском рынках. Самая ценная — белужья икра. К концу 2005 года 1 кг белужьей икры стоил около €620 на чёрном рынке в России (при официальном запрете на продажу этой икры) и до €7000 за границей. Большой рост цен на чёрную икру — на 60 % — произошёл на мировом рынке за 2007—2008 год. По сообщениям радио «Эхо Москвы», в марте 2008 года в лондонских ресторанах 100 граммов белужьей икры стоили 00.

По экспертным оценкам в 2009 году пищевой черной осетровой икры из аквакультуры в странах Центральной и Восточной Европы в 2009 год произведено было около 20 т, наибольшие объёмы приходятся на Россию — 12 т. До середины 1980-х годов Советский Союз поставлял за границу до 2 тыс. т осетровой икры. Производство икры составляло 90 % мирового рынка. С 2002 года Россия прекратила официальные поставки икры за рубеж, и только в 2010 году небольшие объемы стали поставляться в некоторые страны. Сейчас Россия поставляет 1,2 тыс. т, из них только 10 т попадают на рынок легально. За 15 лет поголовье осетровых рыб в Каспийском море уменьшилось в 38,5 раз!

Прочтя это, Тимур вспомнил деда и его заграничные поездки. Именно тогда его впервые посетила идея поставлять шампанское и российскую икру на заказ, в богатые дома и в номера дорогих отелей. Но не обыкновенный продукт, а био-икру. Для особенно почетных и почтенных гостей. Для VIP-ов.

«Свободный немецкий рынок жаждет новых, смелых идей и креативных предпринимателей, способных внедрить в сферу услуг инновационные технологии» – именно так было написано в брошюрах, которые регулярно приходили ему по почте с биржи труда. Несколько месяцев кряду Тимур продолжал присматриваться к рынку и размышлять. Итальянская пицца, американские гамбургеры, турецкая шаурма, даже марокканский десерт и китайское пиво, весь этот дешевый fastfood можно было заказать на дом или в гостиничный номер на каждом шагу. А вот дорогую закуску, исконно русский деликатес, шампанское и икру еще нет. Предложение это выглядело не только ново, но еще и весьма изысканно, даже благородно. Поразмыслив еще немного, он поделился своей идеей с ней, не особенно вдаваясь в детали. Он лишь сказал: «У нас будет уникальная модель продаж, так называемая USP, Unique selling point. Отдавая дань моде на био- и эко-, мы будем поставлять в отели исключительно био-шампанское и био-икру. Все абсолютно свежее и натуральное, прямо из дома, из первых рук, так сказать…» Они всегда понимали друг друга с полуслова, даже без слов. Валерия, конечно, была согласна.

Организация шампанского и икорного бизнеса не потребовала ни длительной подготовки, ни масштабных денежных инвестиций. На сэкономленные с месячного пособия деньги они наштамповали листовки, для которых сами изготовили броский и кричащий дизайн. «Шампанское и Икра — from Russia with love!» – гласила золотая надпись поперек белого тела белуги на черном фоне . Ниже приписка размашистым, алым росчерком: «Утонченный соблазн для истинных гурманов. Доставка прямо в Ваш номер-люкс или на дом, 365 дней в году. 24 часа в сутки». Ниже адрес электронной почты и телефон. В течении следующей недели они оставляли эти карточки на стендах всех пятизвездочных отелей. Он также подал рекламные объявления на икорные сайты в интернете. На скорую руку они поделили обязанности: он заботился о рекламе и отвечал на письма и телефонные звонки клиентов, она подавала шампанское и икру в номера. Получилось, что они вели дело сами, экономя на персонале. Цену на услугу они установили баснословную — три сотни евро за порцию в двадцать грамм, со срочной доставкой – триста пятьдесят евро. На оставшиеся сбережения они приобрели ей маленькое коктейльное платьице, туфли на тонких каблуках и дорогую косметику, дабы придать предприятию солидный вид. Предполагалось, что уже после первых двух- трех заказов они вернут весь вложенный капитал.

Их первый клиент позвонил на следующий день, в пятницу поздно вечером, когда Тимур уже лежал в постели. Звонивший говорил хрипло и был крайне немногословен. Он представился по-английски с каким-то азиатским акцентом и сообщил, что хотел бы заказать шампанское с икрой в номер-люкс отеля Р. «Заказ срочный…» – добавил азиат, поразмыслив. Чтобы как-то занять паузу, Тимур назвал цену и спросил заказчика, в каком виде и когда именно ему подать деликатес. «Будьте так любезны, как можно скорее…» – ответил тот и добавил странно- лаконично: «прямо в рот».

Валерия как раз вернулась из ванны. Обнаженная, нырнула к нему под одеяло и спросила лукаво:
- Кто посмел побеспокоить Ваше величество в столь поздний час?
- Наша первая ласточка, – ответил Тимур и добавил: 


- Влечебную гимнастику пока придется отложить. Зато, похоже, что кому-то снова придеться одеваться. Тебя просят как можно скорее в люкс Р. Со свежим товаром.
- Однако… – протянула она задумчиво и спросила: – А как, собственно, у нас с товаром?

- Пиво в холодильнике, – ответил он. – Шампанское дашь ему из источника.
- А икра? Мне ее самой метать? Или как?
- Или как… - протянул он многозначительно и двусмысленно улыбнулся:
- Прими гутталакс. Наш почтенный господин желает «прямо в рот».

Валерия прыснула, поцеловала его в щеку и направилась в ванную наводить марафет. 



 


- Opened! – слышит она за дверью, после того как стучит.

Валерия входит внутрь. В тусклом оранжевом свете в центре просторной комнаты на большой кровати – пожилой темнокожий мужчина, судя по виду, индус. Он лежит на спине, руки спрятаны под белой накрахмаленной простыней, а голова покоится на подушке. Индус сосредоточенно смотрит в потолок. Под простыней то поднимается, то опускается большой бугор, однозначно говоря о том, чем в настоящий момент занят его хозяин. Он тяжело дышит и, не поворачивая головы в сторону вошедшей, просит ее как-то нервно, на выдохе: 


- Миледи, присаживайтесь пожалуйста… Ко мне на кровать… только не торопитесь.. .
И, после короткой паузы:
 – Ваш гонорар Вы найдете справа от окна, на письменном столе.

Там действительно есть конверт. Валерия открывает его, неспешно пересчитывает купюры. Затем поднимает подол маленького платья и приседает над его лицом, – тут же, на большой кровати, не снимая туфель. Каблуки впиваются в дорогое, расшитое бисером покрывало. Белья на ней не наблюдается. Валерия приближает источник к лицуиндуса и поит его шампанским. Потихоньку, небольшими порциями.

Когда шампанского не остается и гость кое-как утолил жажду, настает очередь икры. Валерия слегка меняет позу, сильнее раздвигает бедра и расслабляет сфинктер. Икру она метает прямо в рот, также небольшими дозами, чтобы гость успевал проглотить. Однако, даже при столь медленном течении действа, весь ритуал длится не более десяти минут.

Когда и икры не остается, гость желает самостоятельно вымыть посуду. Валерия не имеет ничего против. Он приближает язык к источнику и издает тихий стон. Затем дергается, несколько судорог волной пробегают по его телу. Девушка реагирует невозмутимо, непринужденно, почти не двигаясь. Еще через пол минуты индус удовлетворенно вздыхает, снова откидывается на подушку и закрывает глаза. Валерия поднимается, распрямляет колени, осторожно сходит с кровати и оправляет платье. Спускаясь в лифте, она засматривается на себя в зеркало. Она выглядит скромно и вполне обыкновенно, не смотря на вызывающий наряд и яркий макияж. Прежде чем сесть в метро в направлении дома, она прогуливается по набережной Шпрее, любуясь панорамой летнего города.

Валерия вернулась в третьем часу ночи, когда Тимур потихоньку задремал. В полудреме молодой человек смутно почувствовал, как ее горячая грудь нежно прижалось к его спине. Его увлекла греза, отражавшая те тайные мысли, в которых он в состоянии бодрствования сам себе признаться не решался. Факты, где то услышанные или прочтенные, переплетались в ней с его ведениями, никогда не воплотившимися в жизнь. Однако, пребывая в ее сонных объятиях, он верил, что это видение и есть “реальность”.

Их икорно-шампанский эскорт быстро набирал обороты и преуспевал, можно сказать, процветал. Уже через несколько недель после первого заказа Валерии все чаще случалось подавать оба деликатеса по два, а то и по три раза на день. Все больше гурманов: бизнесменов, менеджеров, врачей и адвокатов, звезд шоу-бизнеса, но также дипломатов и политиков изъявляли желание дегустировать благородный био-продукт. В Европе с ее развитой экономикой вкусы и тренды элиты на эксцентричный, неординарный Wellness и Lifestyle регулярно менялись, уничтожая на своем пути последние запреты и табу. В 21. веке российское био-шампанское с био-икрой окончательно вошло в моду, потеснив даже такие изысканные пристрастия высшего класса как руккола с пармезаном, садомазохизм и гомосексуализм.

Со временем они изучили бизнес и стали лучше разбираться, что к чему. Оказалось, что купля-продажа шампанского и икры представляет собой довольно большой сегмент рынка с различными возможностями для карьерного роста. В интернете существовали даже социальные сети, объединяющие любителей этих российских деликатесов. Количество продавщиц измерялось в одних только этих сетях сотнями тысяч, а покупателей – миллионами. Большинство их приобретало шампанское по объявлениям, нередко его пересылали по почте в литровых и трехлитровых бутылках. В комплект как правило входили тонкие хрустальные бокалы. Многие снимали дегустацию на видео и обменивались фильмами по интернету. Другие предпочитали тайком наблюдать за теми, кто пьет шампанское. Однако, большинство их клиентов все же предпочитали самим пить прямо из источника, так что со временем они изучили весь спектр их тайных желаний. Один из мужчин просил испить шампанского в женском нижнем белье, другой хотел, чтобы его облили шампанским и затем пинали ногами, третий мечтал о дегустации икры из пластмассовой посуды для собак, при этом накрепко привязанным поводком к батарее, а четвертый страстно желал, чтобы все его тело перепачкали шампанским и икрой, а затем так и оставили лежать в люксе пятизвездочного отеля.

Постепенно их Geschäft расширился. Количество клиентов росло, и при этом многие просили, чтобы шампанское и икру им подавали несколько молодых девушек, так что вскоре их запасы драгоценного деликатеса истощились и молодые люди стали нанимать дополнительный персонал. Оказалась, что эта рыночная ниша наполовину занята немецкими и нидерландскими пенсионерками, на другую половину дамами из бывших союзных республик и социалистических стран. Они, конечно, решили предоставлять рабочие места своим молодым землячкам, так что вскоре в одном из престижных районов Берлина открылась первая студия дегустации российского шампанского с икрой.

Студия эта располагала сауной и баром, в котором до и после дегустации посетители могли обмениваться пожеланиями и впечатлениями с персоналом и между собой. Уже через три года предприятие развилось до икорно-шампанского центра с двадцатью небольшими номерами для дегустации, а через пять лет открылись первые филиалы: икорные дома во Франкфурте на Майне, Мюнхине, Гамбурге, Вене и Женеве. Их суммарный денежный оборот измерялся уже в восьмизначных числах, так что даже швейцарские инвесторы и американские спецслужбы потихоньку заинтересовались новой услугой.

Спустя еще несколько лет они написали мемуары о своей блестящей карьере, по книге «Champagner With Caviar – From Russia With Love!» в Голливуде был снят одноименный фильм, об их профессиональном призвании узнала широкая общественность. Журналисты, репортеры, бизнес-аналитики и любители шампанского с икрой по всему миру с неподдельным интересом наблюдали за их стремительной карьерой икорных предпринимателей.

Тимуру не суждено было узнать, куда этот путь в конце концов привел бы их, Европу и остальной мир, так как в тот момент, когда он как раз находился на пике славы, истошно запищал его мобильник. Вздрогнув, открыв глаза и заметив, что уже светает, Тимур обнаружил себя, насквозь пропотевшего, в собственной помятой постели. Он потянулся за трубкой.

II.

«… Шампанское, икра и запах сигарет,
на все готов очередной клиент…»
(«Путана», народная песня)

Звонивший в столь ранний час желал, чего и следовало ожидать, вкусно позавтракать шампанским с икрой. Говорил он вкрадчиво и заметно нервничал, подобно их первому заказчику. Однако, этот утренний тип не спешил делать заказ, а задавал вопросы, много вопросов. Его интересовало буквально все: происхождение икры, цвет, вкус, запах и консистенция. Сдерживая зевоту и понимая, что не выспался, Тимуру с трудом удавалось подбирать сальные эпитеты для описания ярких качеств их био-продукта. Однако, звонившему его стиль, казалось, импонировал. Он понимающе отвечал “да, да!” – иногда даже с каким-то странным восторгом и придыханием, будто его сотрясали предсмертные конвульсии. Заказчик, казалось, был не просто сильно голоден, но и желал показаться истинным гурманом и знатоком: он выспрашивал все новые и новые подробности, такие как степень солености, уровень кислотности, утонченность консистенции, интенсивность блеска и цвета. В ответ на фразу Тимура “Наша иссиня черная икра с солоноватым привкусом озера Байкал подобно белому пломбиру будет буквально таять у Вас во рту!” мужчина часто задышал в трубку, затем тихо застонал, а после судорожно сообщил, что ему пора бежать по срочному делу, но он перезвонит ему попозже. Вдохновленный столь живым интересом, Тимур после завтрака вошел в интернет и дал несколько коротких объявлений о продаже российской био-икры со скидкой в соответствующих группах в социальных сетях.

В тот же день поступило еще восемь подобных звонков. Все звонившие были мужчинами, пятеро из них называли себя Андреасами, остальные трое — Петерами. Других мужских имен среди любителей икры будто бы не существовало. Никто из потенциальных заказчиков не представлялся по фамилии, однако, у всех без исключения телефонный номер был скрыт. Все мужчины искренне интересовались деталями их предложения и говорили довольно тихо, но беспокойно, полунамеками, даже загадками, при этом весьма витиевато, как будто бы речь шла как минимум о государственной тайне или секретной операции ЦРУ. Этот столь высокий уровень конфиденциальности, загадочный и нервно-сдержанный тон, все эти внутренние волнения в сочетании с секретными позывными «Андреас» и «Петер» не очень вязались с продуктом, обыкновенной дегустацией икры и шампанского.

Также и на следующей неделе ни один из звонивших не сделал ни единого заказа. Разговоры длились подолгу. Однако, у всех потенциальных клиентов в конце концов вдруг находились неотложные дела, и тогда они, всегда шумно дыша в трубку, наскоро ее бросали. В течении следующих трех дней все снова повторялось, так что Тимуру скоро надоело неустанно повторять компаниям «Андреасов» и «Петеров» одно и то же. Он даже начал подумывать об открытии горячей линии телефонных консультаций по вопросам российской икры. В качестве дополнительного заработка. Однако, эту идею он вскоре похоронил. Работать телефонистом было не в его стиле.

И все же, одних только непрекращающихся звонков было достаточно, чтобы Тимур понял, что социальный период битья баклуш у них однозначно закончился. Разговоры с клиентами приходилось иногда вести по полчаса, а то и часами. Многие из касты Петеров-Андреасов присылали мейлы с идентичными стандартными вопросами, на которые приходилось стандартно же отвечать. Что за икра? От кого? Откуда? Какая на вкус? Как пахнет? И можно ли с экспресс-доставкой, непосредственно в рот? На четвертую неделю он создал шаблоны для мейлов и догадался после полуночи переводить телефон в беззвучный режим. Звонки все чаще раздавались посреди ночи. Казалось что голод и жажда обуревают людей преимущественно после полуночи. Видимо, российская био-икра многим казалось достойной, волнующей темой для ночного разговора, более достойной и волнующей даже, чем, к примеру, экономика или футбол. Чем арабский терроризм. Детская смертность в Нигерии. По ночам Тимур поневоле задавал сам себе вопрос, не стоит ли им оставить икорно-шампанский эскорт и попробовать заняться чем-нибудь более глобальным и полезным. Однако, шансы для заработка в социально-благотворительной сфере представлялись ему в Германии еще ниже чем в икорном эскорте. Именно поэтому массовая детская смертность в Африке и процветала. “А может, все дело в том, что благородные христианские миссионеры из Европы так и не научили африканцев пользоваться презервативами?” – спрашивал Тимур сам себя. До недавнего времени их использование в некоторых африканских странах вообще было запрещено. “А все потому, что христианские святоши считали сознательный отказ от зачатия более аморальным, чем смерть эмбриона или смерть трехлетнего ребенка… Мы живем в совершенно несправедливом, нелогичном и глупом мире, в мире дураков, который вращается почти исключительно вокруг секса…” – размышлял Тимур. Это открытие почему-то успокаивало его, – oн сам не знал, почему. Однако, к трем-четырем часам утра он наконец засыпал. 


На то, чтобы кое-как выявить «рыбные» места, то есть места, где пасутся «реальные» икорные клиенты, у них ушло много времени, более трех лет. Все это время их фирма кое-как держалась на плаву благодаря пяти-шести клиентам в месяц. Сумма их заработков за вычетом стоимости аренды квартиры, медицинской страховки, налогов и социального страхования, иногда немного превышала социальное пособие, но иногда и не дотягивала до него. Тем не менее, они утешали себя тем, что во многом следуют в этой работе своему творческому призванию и делают людям не просто приятно, но дарят им поистине возвышенные, счастливые, почти духовные моменты. Моменты, которые способны по настоящему оценить только действительно утонченные гедонисты и гурманы, с детства привыкшие к вкусу настоящей русской икры. Кроме того, они на сто процентов следовали модному эко- и био-тренду, считай, почти вернулись к природе, причем в позитивном смысле возвращения к природе, в смысле Руссо. Ведь именно Руссо утверждал, что природа человека блага и прекрасна, и что природа сама по себе добра и ласкова по умолчанию. В противоположность, например, Гегелю, который считал природу темной, жестокой и порочной силой. Или антиморалисту Ницше, который впервые провозгласил, что природа, в том числе человеческая, вообще ни добра и ни зла. Видимо, фамилия «Руссо» таки имела российское происхождение, откуда еще этот слепой, наивный, почти детский идеализм? Тимур и Валерия разделяли в общем точку зрения Ницше, хотя они тогда еще считали свою деятельность весьма социальной, общественно- полезной и одновременно инновационной, био-технологичной. Со своим товаром они даже могли бы поучавствовать во всех этих конкурсах на лучшую бизнес-идею, регулярно проводившиеся биржей труда, если бы не страх, что какой-нибудь большой концерн украдет у них идею, и тогда уж они точно останутся на улице, как это обычно происходит с лучшими бизнес-идеями. Последним утешением служило им то, что на фирме они все делали сами, не злоупотребляли дешевым трудом иностранной рабочей силы, никого не делали зависимыми и точно уж никому не вредили. Никому.

В первые месяцы работы они попробовали опустить планку целевой аудитории чуть пониже и оставляли свои карточки уже не в пяти-, а в трех-и четырехзвездочных отелях. Проблема теперь состояла в том, что лишь немногие менеджеры отелей были готовы их рекламировать. Не готовы они были из моральных соображений, но прежде всего из соображений экологических. Лишь немногие верили, что они и правда подают био-икру, либо у них зарождались сомнения в том, что био-икра действительно существует, так как икорный бизнес сам по себе представлялся им совершенно не экологичным, они могли бы даже сказать, – антиэкологичным. Что Тимур мог им тут возразить?! В буквальном смысле они сомневались обоснованно и были правы. Не мог же он всем этим людям поведать об истинной сущности, так сказать о ‘сердце’ своей работы! Тем самым он бы разрушил весь бизнес! Достойным внимания он находил тот факт, что менеджеры и директора самых роскошных пятизвездочных отелей никогда, вообще никогда не задавались вопросами ни морали, ни экологии. Для них икорный эскорт был вполне приемлемым, чем- то в порядке вещей.

Следовательно, на этой стадии развития основной проблемой предприятия являлся маркетинг. Для икорного эскорта просто не существовало адекватных рекламных каналов. Газеты, журналы и официальные страницы в интернете не сговариваясь считали икорный бизнес аморальным, а неофициальные рекламные сайты и хобби- форумы с подмоченной репутацией, служившими пристанищем для всякого рода теневых рынков, поставляли им лишь несерьезных потенциальных заказчиков, с которыми приходилось подолгу разговаривать по телефону, но которые так никогда и не переходили в разряд настоящих клиентов.Так называемая устная реклама или реклама тет-а-тет, этот лучший европейский маркетинговый канал, тоже не функционировал, так как все клиенты непременно желали оставаться конфиденциальными. Тимур этой строгой конфиденциальности не понимал. Ибо, рассуждал он, хотя икорный эскорт и поставлял в номера люкс вещества в какой-то мере элитарные, однако, заказом вполне себе открыто и невозмутимо можно было бы похвалиться перед единомышленниками или, так сказать, родственными душами. При этом не существовало ни рекламных, ни ПР-агенств, специализирующихся на российской икре. Им оставались только несколько нестандартных возможностей, таких, например, как рекламные кампании в виде небольших плакатов над писсуарами в мужских туалетах. Как только мужчины облегчались в этом смысле, им почему то вскоре хотелось испить шампанского. Позывы к мочеиспусканию и жажда, эти две потребности у многих людей, с которыми им приходилось иметь дело, перманентно менялись местами. Иногда им удавалось продать на Ebay или Amazon несколько подарочных талонов на крымское шампанское, если админ случайно не замечал их предложения, или, смилостивившись, закрывал на него глаза. Кроме того, изредка срабатывала авто реклама, прежде всего на дверях такси в некоторых районах Берлина. К сожалению, такая реклама была слишком дорогой и ее дизайн отнимал много времени и сил. Все чаще, когда реклама не приносила ожидаемого резонанса, Тимур после неудачных попыток впадал в отчаяние. Пока у него не появилась идея перепродавать продукты с родины их землякам за границей.

То была и в самом деле неплохая идея. Во первых, их продукт был хорошо известен всем, говорящим по-русски, и у этих людей даже была привычка регулярно потреблять икру . Во-вторых, поедание икры отлично сочеталось с их моральными принципами и мировоззрением. И, наконец, в третьих, всем этим людям в Европе было не свойственно экономить, зато здесь они тратили деньги не задумываясь и помногу. Эти три фактора в совокупности составляли коммерчески важную составляющую их несложной ментальности. Тимур сразу подал несколько объявлений в немецко-русские форумы и в разные интернет-сообщества. На сей раз ему не пришлось долго ждать заказчиков. Некоторые пожилые мужчины, носители русского языка, рожденные, воспитанные и выросшие в СССР были готовы попробовать био-шампанское из Крыма, а иногда и био-икру, учитывая эксклюзивные условия прямых поставок и возраст их соотечественников.

Однажды вечером им позвонил господин в летах, голос которого звучал спокойно, вежливо и строго. Он, казалось, отлично разбирался в их бизнесе, не задавал лишних вопросов и уже на третьей минуте разговора заказал двойную порцию икры с шампанским в номер люкс. С момента открытия икорного эскорта никто еще не заказывал двойную порцию, поэтому молодые люди были рады, что с легкой руки этого щедрого человека они одной доставкой оплатят месячную аренду квартиры. Когда Валерия прибыла в отель, она увидела пожилого господина в инвалидном кресле. Гурман, с которым им так повезло, выглядел довольно жалко и болезненно. Обе ноги его были ампутированы, и лет ему было явно далеко за семьдесят. В своей жизни этот человек повидал многое, пройдя огонь, воду и медные трубы. Такие выводы Валерия сделала по глубоким морщинам, испещряющим его лицо, по седым волосам и мудрому, невозмутимому взгляду. Интуитивно она чувствовала, что этот старик тесно связан с их предприятием.

Господина в инвалидной коляске звали Армен, он и правда оказался идеальным клиентом. С ним было легко работать, выражался он четко и понятно, а непосредственно после икорного ритуала пригласил Валерию на ужин в ресторан отеля. Девушка приняла приглашение, около полуночи к ним присоединился Тимур. Армен долго говорил, и из его рассказа молодые люди почерпнули много информации об истории икорной промышленности в Стране Советов, во времена так называемого развитого социализма. Армен рассказывал медленно: сипшим, хриплым, упавшим голосом и очень тихо, иногда едва не переходя на шепот:

- В советском союзе производилась много, очень много икры. Хватало на всех: и своим до отвала наесться, и на экспорт еще тонны послать. Позже, уже после распада Совка, один молодой писатель, пожелавший остаться неизвестным, написал рассказ о тех временах. В том рассказе он описал повседневную жизнь общества, существующего на базе стандартных нормативов потребления икры. Каждый его член обязан был не только производить, но также покупать и потреблять определенное количество каждого вида, в зависимости от социального положения и занимаемой в иерархии государственной машинерии должности. Таким образом обеспечивался так называемый круговорот икры в системе развитого социализма. А дети…

Армен прервался, безнадежно махнул рукой и, казалось, еще глубже погрузился в воспоминания:


- А дети… Те, конечно, ничего не производили, однако уплетать икры должны были за двоих, еще намного больше взрослых. Столько, что иногда им тошно от той икры становилось. Непослушных детей, которые не съедали дневную порцию, сурово наказывали. Попробуй тут уклонись. Тут даже если и уклониться пытаешься, раз уклонишься, два уклонишься, а после все равно привыкнешь. Я, например, был непослушным, чересчур свободолюбивым ребенком. Жаждал свободы, почти как маньяк… И всё равно, даже я привык к икре. Не сразу, конечно, но со временем привык… Теперь я икорный маньяк… Без двойной порции вот и дня прожить не могу…

Из этого честного рассказа об икорной педагогике и экономическом круговороте икры в системе социального обеспечения Советского Союза, из рассказа, так сказать, из первых уст, Тимуру многое стало ясно. И это касалось не только фирмы, их с Валерией малого бизнеса, но также его и Валерию лично, а в особенности, их общей истории. Его откровения или прозрения были настолько очевидными, настолько сами собой разумеющимися, что тело Тимура иногда, пока старик еще рассказывал, покрывалось гусиной кожей. Мурашки по коже были для Тимура еще с детства неоспоримым признаком того, что нечто “работает” в его сознании. Из Арменовой интерпретации советской истории Тимуру внезапно стало понятно, откуда он и Валерия были родом, почему они не нашли работу в Германии, почему их личные и деловые контакты с “нормальными” немцами в Берлине не клеились, но также и причина, по которой они открыли именно икорный бизнес. Речь здесь шла о феномене, в широком смысле называемом генетической памятью. Их прадеды, деды, родители, но также и сами они на протяжении всей жизни, на протяжении истории нескольких поколений производили, подавали и пожирали много, чересчур много икры!

Икра была их участью и роком, она была прописана в их генах, а передача икры по цепочке другим людям была, оказывается, их судьбой! Икра была им прямым ответом на многие интимные, культурные, психологические вопросы, а также ответом на вопросы их жизни за границей. И, если какие то вопросы еще оставались, то ответ лежал в Крыму, в крымском игристом шампанском. Хотя, от природы Тимур и Валерия были умными, добросовестными и в общем предприимчивыми молодыми людьми, хотя они еще с детства интересовались креативными затеями и вообще-то могли стать художниками, или хотя бы руководителями обыкновенного европейского предприятия, они были родом из страны, которая специализировалась именно на продукции, реализации, потреблении и экспорте икры. Тимур вспомнил, как перед открытием фирмы он прочел, что Советский Союз экспортировал в год 2,5 тысяч тонн икры, что эта цифра составляла 90% мирового экспорта, и что сегодня всего лишь 10% российской икры попадает на европейский рынок легально. Это объясняло многое, почти все. Не требовалось долго считать в уме, чтобы понять, что из огромного количества маленьких черных шариков могло бы родиться достаточно малька белуги, чтобы всего за один год заселить благородной рыбой весь мировой океан! Однако, благородная рыба вымирала! Ведь отдельно взятая жизнь одной благородной рыбы не стоила в Советском Союзе ни черта! А в современной России ничего не изменилось.


Благородная рыба там уничтожалась в зародыше, ее семя поедали тоннами варвары и мясники. Поголовье осетровых рыб в Каспийском Море уменьшилось за последнее время в 38,5 раз, как Тимур все еще точно помнил из заметки в Википедии. Молодому человеку в очередной раз вспомнился дед и его прощальный подарок.

Примерно тридцать лет назад, в семидесятые годы ушедшего века его дед-еврей, хотел подать документы на предоставление их семье политического убежища во Франции. Жена его, которая была в достаточной мере наивной, чтобы в то время все еще чего-то ждать от социализма, не поддержала эту затею. В конце концов дед вернулся в Советский Союз. “К сожалению, к большому сожалению,” – мысленно повторял Тимур, “поступи они тогда иначе, и судьба его семьи могла сложиться по-другому…” Хотя он, конечно, сознавал, что в этом случае сам он, вероятно, никогда бы не родился.

До слуха Тимура вдруг донеслась российская музыка. Он прислушался и узнал знаменитый шансон, голос Александра Кальянова, знакомый с детства. Песня звалась “Путана”. В советское время так называли роскошных шлюх, которые, как правило нелегально, обслуживали в фешенебельных гостиницах состоятельных гостей из за рубежа, исключительно за иностранную валюту.

Ты служишь украшением стола, Путана

Тебя как рыбу к пиву подают

Любой, кто заплатил, имеет все права

И вот ночную бабочку ведут.

“Россия”, “Космос” и “Континенталь”, Путана

Твои любимые охотничьи места.

Шампанское, икра, и запах сигарет.

На все готов очередной клиент.

 

Путана, путана, путана,

Ночная бабочка ну кто же виноват.

Путана, путана, путана,

Огни отелей так заманчиво горят.

 

А помнишь школу, первый поцелуй, Путана

Я имя твое в парте вырезал

Стихи тебе писал, и за углом встречал

Что будет дальше, я тогда не знал.

А дальше покатило, понеслось, Путана

Меня в Афган, тебя в валютный бар.

В меня стрелял душман, а ты свой божий дар

Сменила на ночное ремесло.

 

Путана, путана, путана,

Ночная бабочка ну кто же виноват.

Путана, путана, путана,

Огни отелей так заманчиво горят.

 

Как жаль теперь, что нам не быть вдвоем, Путана

А может просто денег накопить,

И подойти к тебе, и ночь твою купить.

Но как тогда мы дальше будем жить.

Теперь ты украшение стола, , Путана

И тысячи твой стоит туалет.

Любой, кто заплатил, имеет все права.

Лишь мне с тобой встречаться смысла нет.

 

Путана, путана, путана,

Ночная бабочка ну кто же виноват.

Сквозь рваные раны тумана

Огни отелей так заманчиво горят.
Голос официантки, прозвучавший почти в унисон Кальянову, прервал Тимуровы мысли. Броско накрашенная и порядочно уставшая девица принесла счет. Она вежливо указала гостям на то, что заведение закрывается в три часа. Тимур взглянул на циферблат швейцарских часов за стойкой бара: было без четверти три. Поблагодарив своего самого щедрого клиента, молодые люди откланялись. Армен тепло попрощался с ними, пожелав успехов и удачи.

Все, что случилось потом, скорее всего невозможно было предугадать. Во всяком случае, сами они ни о чем таком не догадывались, хотя, умудренные опытом люди нечто подобное предсказать могли бы. Как бы то ни было, происходящее по своей сути было логичным, – закон каузальных связей никто не отменял, да и не опроверг. Игра причины и следствия разыгрывалась как обычно, строго и непоколебимо. Тимур и Валерия понятия не имели, какие последствия будет иметь их поведение. Это отсутствие понятие снова и снова является трагедией и комедией в истории как отдельно взятых личностей, так и всего человечества в целом. На чужих ошибках не учатся. Вообще. Как это однажды сформулировал Мишель Уэльбек, автор Платформы, одного из любимых романов Тимура: “По настоящему взрослым человек не становится никогда”.

После случая с Арменом и размещения рекламы на российских платформах у них появилось больше клиентов, так что фирма смогла продержаться на плаву еще несколько лет. Иногда начинающие бизнесмены даже могли позволить себе одежду от марок вроде Esprit, рестораны среднего класса и осенний отпуск в Ницце. Клиенты их звонили всегда спонтанно, а заказы следовали нерегулярно, так что Валерия никогда не знала, когда именно ей нужно будет подавать шампанское с икрой. При этом она, как советский пионер, всегда должна была быть готовой. Девушка взяла себе за правило везде носить с собой слабительное, на тот случай, если вдруг поступит звонок. И они действительно поступали: на выходных, особенно по вечерам, когда она как раз завершала свои дела. Валерия глотала слабительное снова и снова, иногда по несколько раз за ночь, так что ритм ее пищеварения нарушился, и в конце концов она совсем ослабела, не в состоянии больше питаться ни регулярно, ни сбалансированно. Это, однако, являлось единственной проблемой в работе – зато ей не приходилось ни вставать в шесть утра, ни подстраиваться под надменного шефа, ни под глупых коллег. Ей также не приходилось задерживаться на службе, напротив: ее рабочее время в чистом виде исчислялось максимум двумя- тремя часами в месяц. Соответственно, она была избавлена от всякой “нормальной” работы, этой современной формы рабства, в которой вынуждено было существовать большинство других людей. Валерия утешала себя тем фактом, что они, мол, жертвуют на работе собственным здоровьем не меньше, а то и больше ее. По сути, большинство их жертвовали не просто здоровьем, а большей частью жизни ради идеи денег, или идеи власти, подобно тому как средневековые христиане жертвовали жизнью ради идеи рая. В ее сознании все эти идеи были взяты с потолка и являлись по сути выдумками, фикциями. «Какая разница, библейский рай или американская мечта?» – спрашивала она. То и другое обещают субъекту коллектива некое абстрактное счастье в далеком будущем, и вся эта мозгодрочка основана исключительно на меркантильности жрецов, это «счастье» пропагандирующих. Ну и, конечно, на извечной тенденции дураков верить тому, во что верит большинство. «На том же основана экономика и, кстати, современная демократия,» – рассуждала икорная путана: «- Очередная и последняя из обреченных мировых религий.» Сама же Валерия верила только самой себе, и все же, хотя и с горем пополам, но проживала собственную жизнь здесь и сейчас, а не только жертвовала ею ради иллюзорных абстрактных благ в будущем. Тем не менее, эту свободу она покупала себе дорогой и очень странной ценой: каждые несколько дней без финансовых забот и хлопот стоили ей дозу слабительного.

В 2012 году, когда Валерии стукнуло тридцать, появились первые симптомы – боли в животе. Со временем она все чаще ощущала тяжесть и резь в кишечнике. Через год боли стали хроническими, к ним добавились рвота и тошнота. Кроме того, девушка страдала бессонницей, а если засыпала, то ей снились кошмары. В конце концов врач-гастроэнтеролог констатировал хроническое расстройства желудка. Только в тот момент, когда она услышала диагноз, Валерии подумалось, что если она и дальше останется в икорном бизнесе, им сложно будет зачать ребенка. Сознание высокого риска не состояться как мать и женщина пришло некоторое время спустя. Однако, тогда она предпочитала задвигать такого рода риск в дальней угол. Риск оказаться на улице или в зависимости от государства представлялся ей еще более жутким. Тимур тоже тему детей не затрагивал. Лодка их и так еле держалась на плаву.

III.

«… Улыбнувшись, ты скажешь:
«Это про нас!»,
Как крутой я тебя обниму…
Ты права… Как крутой…»

(«О любви», Чиж и Co )

 

Шесть месяцев спустя они познакомились с Виленом. По телефону его голос звучал совсем не так, как голоса их типичных клиентов: ни характерного придыхания, ни лаконичной осторожности у звонившего не наблюдалось. Вилен не без надменности и гордости представился им как “Икорный Барон всея Руси” и был показательно удивлен, когда на его вопрос, слыхал ли Тимур о нем, заданный скорее риторически, молодой человек ответил отрицательно.

- Вася, ты ж тоже торговец икрой! – заорал Вилен в трубку с непонятным Тимуру злобным упреком: – Тогда ты, малёк, по- любому должен меня знать! Ведь на твоем базаре я — босс!

Тимур извинился, деликатно, но и не без саркастической нотки, которую звонившему распознать было не дано. В виде оправдания для незнания босса собственной отрасли Тимур предъявил тот факт, что он давно уже проживает в Европе и сообщил, что прежде никогда не торговал с русскими, а также до сего момента не подозревал, что у отрасли вообще есть босс. Как дополнительное смягчающее обстоятельство молодой человек привел факт торговли особенным видом икры, так называемой био-икрой.

- Не пудри мне мозги, Вася! – заявила трубка с апломбом и продолжала:
- Где ж ты закупаешь свою особенную био-икру, если не у Барона? Мы, русаки, держим монополию на этом рынке. А я – твой шеф! – Гомерический хохот завершил его наглый монолог.

Тимур слегка оторопел и призадумался. Манера разговора Вилена была ему знакома по диким 90м годам. Язык и интонации напоминали «Феню», тюремный жаргон времен СССР. Вилен что ни слово ржал как конь, а выражался откровенно презрительно и вызывающе нагло. Этот варварский рык создавал впечатление, будто его владельцу принадлежит не только монополия на российскую икру, но и весь мир вообще и по умолчанию. Дурно пахнущий субъект на другом конце провода постоянно перебивал, ругался и матерился как сапожник. Тимур отвечал невозмутимо-вежливо, что его источники закупок являются коммерческой тайной. При этом он добавил, что продукт его первосортный и высшего качества и закончил предложением новоиспеченному шефу испробовать до сей поры неизвестную ему био-икру. «Мы никогда не слыхали о Вас, Барон, а Вы никогда не слыхали о нашем био-продукте. Так вот, какраз идеальный повод познакомиться!» – заключил Тимур не без обаяния. Вилен, которого с самого начала разбирало любопытство относительно этой самой био-икры, тут же заглотил приманку. Тимур пообещал ему, что заказ будет доставлен срочно, в течении двух часов и, записав название отеля, отключился.

Валерии же он сказал: «Королева, дорогая, выпей сейчас же две банки пива и захвати с собой побольше гутталакса. Мы с тобой пускаемся в авантюру с особенно претенциозным клиентом. Товарищ, наш земляк, утверждает, что он «Икорный Барон всея Руси». И не без гордости он се утверждает. Как те титул, а?»

Лицо Тимура скривилось в гримасе то ли смеха, то ли отвращения. Девушка понимающе расхохоталась.

Входя в номер-люкс роскошного отеля, Валерия очаровательно улыбается. Прямо с порога она задирает юбку и медленно приспускает трусики, глядя клиенту прямо в глаза. Икорный барон похотливо глядит вниз, произнося на ходу:

- Хороша штучка… Но я, видишь ли, заказывал био-икру с шампанским… А тут – стриптиз…
- Вы сейчас же получите то и другое, – воркует Валерия в ответ на комплимент с той же наивной и очаровательной улыбкой на устах.
- А пока Вы можете прилечь. Деликатесы прибудут с минуты на минуту. Что же касается стриптиза, то он является интегральной составляющей нашей модели продаж и, собственно, легкой прелюдией к дегустации. Так что, пожалуйста, расслабляйтесь и наслаждайтесь зрелищем…

Все это девица произносит не без шарма, томным и мягким голосом. Вилен соблазняется ее свежей элегантностью в сочетании с прямотой делового тона. Он без слов соглашается на предложение, ложится на софу и принимает выжидательную позу, беспардонно уставившись ей в промежность.

Валерия, будто не обращая внимания на направление его взгляда, привычно присаживается на корточки над лицом мужчины, умышленно замедленно и демонстративно. Она раздвигает бедра пошире и подносит влажную вульву к его губам.

- Я, конечно, знаю все эти игры, – произносит Вилен перевозбужденным голосом, теперь уже с характерным для всех ее клиентов-мужчин легким придыханием. Из последних сил держа себя в руках, собирая остатки самообладания, он добавляет:

- Но… Но… я ж заказывал только шампанское с икрой, а не эскорт-сервис!

Барон выглядит одновременно пораженным и очарованным, и Валерия, конечно, пользуется моментом:

- Само собой, мсье, прямо сейчас! Икра и шампанское, в студию!

С этим торжественным восклицанием она одновременно расслабляет сфинктер и вагинальную мускулатуру. Струя золотого дождя брызжет во все стороны на лицо Барона и его постель, так что ему поневоле приходится зажмуриться. В тот же момент крупная порция темной био-массы покрывает его губы, нос, шею и подбородок. Валерия долго носила в себе оба продукта и теперь, после того как можно наконец расслабиться, ощущает глубокое удовлетворение. Она вспоминает вводную фразу Ивана С., комментатора репортажа военного парада, приуроченного ко дню победы в годы СССР, фразу, которая из года в год звучала одинаково:

- Все советские граждане с чувством глубокого удовлетворения наблюдают сегодня на телеэкранах огромную военную мощь нашей большой страны…

Камера показывает панораму красной площади: Красную Стену, Мавзолей Ленина, Кремль, Храм Василия Блаженного. Затем камера показывает панораму парада: танки, артиллерию, ракетоносители, ракеты, бронетранспортеры. Камера медленно перемещается дальше, вдоль бесконечных рот и полков солдат, демонстрирует колонны машин цвета хакки, сливающиеся друг с другом, уходящие далеко за горизонт. Если смотреть на телеэкран издалека, не особенно вслушиваясь в комментарии и не приглядываясь к деталям, то чуть ли не самая большая армия планеты представляется зрителю одной бесконечно длинной зеленовато-бурой колбасой, местами окрашенной в аляповато-коричневый цвет детской неожиданности. 
 «С чувством глубокого удовлетворения…» – повторяет Валерия про себя, действительно ощущая в теле и в душе абсолютную, почти дзенскую пустоту.

Заученным грациозным жестом она подтирается косметической салфеткой, бросает ее барону на грудь и поднимается на ноги. Трансакция продлилась не дольше минуты. Ее клиент все еще лежит неподвижно, с обильно покрытым икрой и шампанским лицом. Она не может утверждать наверняка, в легком обмороке он, в сильном шоке, или вообще без сознания. Как бы то ни было, в таком состоянии он не способен ни видеть, ни говорить. Однако, он способен слышать. Поэтому Валерия произносит, обращаясь к нему звучно и, как следует, подчеркнуто деликатно:

«Об оплате не беспокойтесь. Эта услуга – подарок на память почтенному Икорному Барону всея Руси от нашего европейского био-икорного дома. Мы надеемся, что Вы остались довольны нашим сервисом и от всей души желаем Вам приятного послевкусия!»

Валерия торопится к выходу. Она спешит исчезнуть, прежде чем обслуженный по полной программе Барон придет в себя. А это означает — сейчас же.

Валерия, конечно, сознавала, что ее наглая выходка не останется без последствий. Вилен действительно выглядел как босс браконьеров и икорный барон. Кроме того, у него в руках были все рычаги для отмщения. Пока девушка возвращалась домой по солнечной набережной, ей подумалось, что этот день – идеальный, чтобы навсегда покончить с шампанским и икрой и, тем самым, с пивом и гутталаксом. Чего она в тот момент больше всего желала, так это начать новую жизнь. Именно так она на следующее утро высказала свою идею Тимуру:

- Давай убежим в Швейцарию, – тихо сказала она и продолжала:

- Тут, в Германии, нас все равно ничто больше не держит. От нашего малого и большого бизнеса мне, уж извини за выражение, хочется то рыгать, то ссать, то срать. Поочередно, однако перманентно. Причем в буквальном смысле этих трех слов. В Швейцарии же я, надеюсь, смогу хоть как-то оклематься…

В ее взгляде Тимур прочел просьбу и слабую надежду, почти мольбу. Пассия его выглядела сильно уставшей и измученной, у нее болела голова, ее опять тошнило. К тому же, добавился понос, Валерия больше не хотела и не могла есть. И она уже не знала, кроется ли причина в передозировке гутталакса, в страхе за будущее, или в том и другом. Тимур же был настроен скептически-пессимистично:

- Где мы в Швейцарии раздобудем бабки? Ты и сама знаешь, насколько жизнь там — дорогое удовольствие…
- Бабки как-нибудь да придут… В Цюрихе даже у неквалифицированных рабочих самые высокие в мире зарплаты. Я устроюсь на какую-нибудь работу… Как-то справимся…

- Как-нибудь, какую-нибудь, как-то… – Тимур выглядел раздраженным. – Все это звучит больно неопределенно и туманно. Чем именно мы будем там заниматься? Если у тебя есть конкретное предложение, я свалю с тобой.
- Можем делать уборку или подрабатывать в сервисе. Для этого наших знаний языка и Soft-Skills должно хватить. – Валерия улыбнулась слегка скованно.
- Уборку? В сервисе? – переспросил Тимур. – Для этого мы все годы в лицее шли на золотую медаль?! Моим принципам и представлениям о человеке с золотой медалью такая работа, увы, не очень соответствует. Или ты вдруг задумалась о морали? Тогда мы лучше будем ссать и срать на богатеньких европейцев по триста евро за пять минут, чем убираться у них же за двадцатку в час. Даже если эта двадцатка для уборщицы – самая высокая в мире зарплата.

- Да, конечно! Все логично, и Его Величество как всегда прав! Только ты, гений, не подумал, что икорным бизнесом мы разрушим мое здоровье и наши отношения? То и другое — независимо от морали. Тоже мне скажешь — мораль! King, ты знаешь меня скоро тридцать лет! Мещанская мораль мне, конечно, до фонаря, как и тебе! Никто из нас не собирался и не собирается изображать хранителей морали. Даже самые тупые европейские лицемеры и ханжи, даже те постепенно, очень медленно, но начинают понимать, что без морали мы становимся более человечными… Что же до меня, то я даже с удовольствием откладываю икру, если пресыщенные, извращенные люди готовы нам за это приплачивать. Я даже воспринимаю эту работу как форму креативного протеста, как насмешку европейского бюргера над самим собой. Однако, из-за этой такой клевой работы я, вероятно, никогда не смогу забеременить. А если все и дальше пойдет как раньше, то я, даже если выживу, никогда уже не стану по-настоящему сексапильной. Эта ебаная работа ломает меня, и, какой бы я ни была грязной, раскованной и пошлой, меня после работы тошнит от отвращения в постели с тобой! Это аргумент для Вашего Высочества? Аргумент это, блядь?!

Казалось, Валерия говорит на последнем издыхании.

- Да, это аргумент, – согласился Тимур упавшим голосом. – Однако, он взорвался с новой силой, вслед за ней:
- Но тогда скажи, Королева, что еще мы можем предложить Швейцарии? Даже уборщице, и той в Цюрихе нужно пройти долгие и нудные трехлетние курсы. Уборщица с национальным удостоверением о профессионализме, так это там называется. Для этой работы мы с тобой либо слишком высоко, либо слишком низко квалифицированны. Никто не возьмет нас уборщиками без обдолбанного национального сертификата о профессионализме. И, даже если чудо вдруг произойдет, и кто-то устроит нас, например из соображений лицемерной полу-человечности (я слыхал, что нечто подобное у них иногда и правда практикуется), то через пару дней мы с тобой просто-напросто вылетим вон!

Тимур заводился все сильнее:

- Ты только представь себе: все эти укрыватели налогов, все эти жирные скотоводы со всего мира — в их налоговом раю они хотят видеть все таким же стерильным, как в кабинетах их дантистов. И я точно знаю, почему! Господа хотят окружить себя такой чистотой, потому что они предпочитают вытеснить из сознания тот простой факт, что на самом деле они по уши увязли в дерьме! Именно поэтому они столь страстно вожделеют глотать дерьмо! Они жутко тоскуют по дерьму внутри, но ни в коем случае не желают видеть дерьмо снаружи. «О господи, только не это!» – пищат скотоводы, истошно поглощая очередную порцию кала… Но, ладно, довольно психоанализа тузов рыночной экономики! Я лишь напоследок спрошу тебя: Королева, ты действительно готова вкалывать день ото дня на поле этих пастухов в роли их очередной одомашненной скотины? Или наши величества предпочтут и дальше валить им прямо в рот?

Вопрос был задан, конечно, риторически. Тимур вздохнул и продолжал:
- Ты и я, – мы – мимозы. Я имею в виду, мы слишком изнеженные, слишком тонкие для уборки, мы пригодны исключительно для столь благородных профессий как икорный эскорт. Требования к чистоте европейского налогового рая больно высоки. Азохэн вей, давай таки будем честными сами с собой и друг с другом: ни ты, ни я не пригодны для уборки.

Валерия собралась с последними силами. Она была отлично осведомлена о принципах Тимура. Она начала, тихо, примирительным тоном:

- Не переживай, мой король. Будут у нас деньги… Здесь, в Берлине, меня преследует нехорошее предчувствие. Мне мерещится наихудшее. Давай таки закажем билеты в Швейцарию. Даже если мы окажемся там на улице, это все же меньшее зло, чем получить Виленову пулю в спину.

Она умолкла. Тимур тоже молчал и в ступоре глядел прямо перед собой, молодой человек выглядел потерянно и нерешительно. Он предложил подруге выйти прогуляться.
-  Уменя не осталось сил на прогулку. Разве ты не понимаешь? – Вопрос прозвучал весьма жалобно. Валерия продолжала:
- За последние 24 часа я не ела ничего, кроме слабительного. Я в буквальном смысле пуста.
-  Тогда я пойду один, – сказал он. Ты пока можешь отдохнуть.
-  С удовольствием, – ответила девушка. – Только, пожалуйста, прими решение поскорее. С минуту на минуту может произойти наихудшее.
-  Королева, ты преувеличиваешь. Спи себе спокойно, – ответил он и закрыл дверь с другой стороны.

На дворе было тепло и солнечно. Гуляя по набережной, Тимур наблюдал за птицами и парочками, которые грелись на лужайках, ворковали и нежно ласкались. Разглядывая их, Тимур подумал, что он, вероятно, никогда уже не будет способен на сладостную нежность такого рода, как минимум не в этой земной инкарнации. Икорный бизнес сделал его внешне толстокожим, почти циничным, хотя внутри он и оставался ранимым. Тимур не верил в Бога. И в теорию реинкарнации тоже не особенно. Принципиально он был готов умереть.

Валерия спала беспокойно. Ей снились кошмары, хотя, обессиленная, она не желала ничего другого, кроме как провалиться в глубокий сон без сновидений. Во сне она была самкой белуги во время нереста. Вместе со своим спутником она плыла вверх против течения реки. Течение было сильным и ей приходилось тяжело, однако, она сопротивлялось течению, как будто бы у нее не было другой, более осмысленной и достойной альтернативы. Инстинкт продолжения рода толкал ее вперед. Она знала, что после нереста им обоим суждено погибнуть. И она смиренно признавала свою участь, понимая, что ради жизни благородного потомства природой им было уготовлено пожертвовать собой. Они оба, будто в медитации, созерцали других рыб вокруг, не входя, однако, с ними в контакт.

Вдруг большая сеть преградила им дорогу. Она была сплетена из толстой стальной проволоки и поделена на крупные квадратные ячейки. Они попытались повернуть вспять и последовать течению, но, увы, было слишком поздно, вскоре они снова наткнулись на сеть. Белужья морда тыкалась в клетки, но шансы протиснуться были равны нулю. И все же, оба они продолжали тыкаться в квадраты с каким-то безнадежным упрямством. Белуги теперь не пытались ни плыть против течения, ни как-то бороться с сетью, ни искать в ней дыру. Слепой инстинкт продолжения рода был всем, что руководило ими, всем, что они могли постигнуть в их скромной рыбьей экзистенции. И вне его ничего не существовало.

Вдруг она увидела железный гарпун, который резко впился в мягкое белое тело ее спутника. Рыба в панике вздрогнула, а вокруг раны расплылось большое бурое пятно. Вода окрасилась в коричневый цвет, так что она больше не видела его. Все исчезло, и в это мгновение она снова почувствовала, что сегодня – время нереста, и что в ее теле хранится огромный запас семени. Она ясно ощущала, что из бесконечного количества маленьких черных шариков могут вырасти миллионы маленьких белуг, и что сегодняшний день мог бы стать днем возрождения ее благородного рыбного семейства. Однако, судьба уготовила ей другую участь. Она разделит участь своего спутника, не успев подарить океану белужьего малька. Ее черное семя, которое является самым драгоценным семенем на планете Земля, вскоре погибнет. Но течение, поток… Течение останется здесь, в океане. Навсегда.

Валерия вздрогнула и проснулась. Кроме головной боли и голода она теперь чувствовала еще и ноющую боль внизу живота.

Тимур прошел Остров Музеев, миновал Люстгартен, вышел на Бодештрассе. После Железного Моста он свернул направо на Купферграбен и тут же повернул налево, на Доротеенштрассе. Он направлялся к главному зданию университета. В студенческой столовой молодой человек заказал чашку кофе на вынос, захватив с собой университетскую газету. Он вышел на зеленый газон, окруженный зданием в форме буквы П и занял место на траве под скульптурой обнаженной женщины, которая сидела в меланхолично-задумчивой позе, закинув ногу на ногу и подперев подбородок кистью правой руки.

Взгляд молодого человека быстро скользил по заголовкам. Он пил крепкий кофе и чувствовал себя еще более растерянным. Тимур остановился на статье, озаглавленной “Рыбы тоже ощущают боль”. Такое открытие сделали американские ученые из группы Йозефа Гарнера из Пардьюсского Университета в Вест Лафайетт: “Хотя рыбы и не кричат и не стонут, когда они чувствуют боль или страх,” – цитировал ученого корреспондент, ” их поведение однозначно доказывает, что они страдают, когда, например, их на крючке вытаскивают из воды. Это открытие может иметь далеко идущие последствия для обществ защиты животных.”

“Но явно не для браконьерских сетей,” – подумал Тимур: “Для браконьеров чувство боли у рыб не имеет никакого значения, так же, впрочем, как и у людей. Единственное, что имеет для них значение, так это деньги! А ученые, вот, до сих пор серьезно полагали,что рыбы не ощущают боли, причем только потому, что они не кричат, когда умирают!” Такая логика показалась Тимуру наивной и поверхностной. “Под водой рыбы в любом случае не могут кричать. Это ведь должно быть понятно даже ребенку,” – думал он и читал дальше. На вопрос, как именно рыба ощущает боль, профессор американского университета отвечал: “Рыба чувствует боль как рыба.”

Против этого утверждения нечего было возразить. Тимур набрал побольше воздуха и снова выдохнул, грустно улыбаясь. Молодой человек посмотрел вверх, в направлении солнца. Прямо над собой он видел голову скульптуры. Женщина смотрела вдаль сквозь толстые университетские стены, как будто бы каменного фасада перед ней и вовсе не было. Лицо ее казалось просветленным. “Учись я здесь, это было бы моим любимым местом для отдыха…” – подумал Тимур. В глубоком взгляде женщины угадывалось открытие, которое скорее всего лежало за границами научной методологии познания. Возможно, это было какое-то особенно важное озарение, послужившее переменам во всем мире. Тимур опять тихо вздохнул, встал и пошел по направлению к Александрплац, домой.

Придя в себя после короткого состояния шока, Вилен, конечно, озверел. Он вскочил на ноги, побежал в душ и смыл био-икру и шампанское со своего круглого, сморщенного лица, Едва он смог заговорить, он тут же заматерился как сапожник. Он заказал бутылку горбачевки в номер и принял единственно верное решение – налакаться в хлам. Когда бутылка была наполовину пуста и он кое-как мог соображать (последовательное логическое мышление включалось у него только в состоянии алкогольного опьянения), он стал готовить стратегию мести. Вилен, конечно, не улавливал никакой связи между икорным бизнесом, которым он занимался долгие годы и сегодняшними событиями. Он понимал случившееся как прямое личное оскорбление и как откровенную насмешку, не задумываясь о наличии переносного смысла, тем более о мотиве молодой пары. У себя на родине Вилен знал нескольких кандидатов, готовых за сотню евро застрелить другого человека, при условии, что им дадут оружие, оплатят проезд и дополнительные расходы. Большей частью то были обыкновенные бывшие рабочие из восточной Украины, которые в 90х годах ушедшего столетия после упадка промышленности на Донбассе потеряли работу, и теперь подрабатывали киллерами, чтобы как-то прокормить свои семьи, как правило многодетные. Тот факт, что у самих них были дети, ни в коей мере не препятствовал тому, чтобы “чисто” выполнять свои обязанности. Во многих странах этого мира среди людей все еще действует принцип естественного отбора: “выживает сильнейший” или “жри других рыб, если не желаешь, чтобы другие сожрали тебя”. И действительно: убивая от трех до пяти человек в месяц, эти рабочие могли в течение месяца кормить от трех до пяти других человек. Альтернативы своей деятельности они не видели.

Больше всего таких киллеров на подработках работало в Москве. Там Вилен уже несколько раз без проблем пользовался их услугами. Небольшим осложнением в актуальном деле было то, что двойное убийство должно было быть выполнено в Европе. За это убийца во-первых потребует двойной гонорар, во-вторых гораздо сложнее будет достать ему нужные документы. Сложно, однако, возможно, по тем же каналам в Польше и Венгрии, по которым Вилен за последние двадцать лет нелегально ввез в Европу тонны икры. Другим непростым аспектом дела был поиск молодой пары. На самом деле Вилен знал о них не больше чем было написано на визитной карточке: парня на телефоне он в глаза не видел. Он повертел визитку в руке: как минимум там был телефонный номер и Емэйл-адрес. Будет тяжело, но все же возможно, по этим данным выяснить их имена и почтовый адрес. Вилен знал, что и в ЕС тоже существовало предостаточно чиновников, которых можно было подкупить. Вот только за свои услуги они требовали куда большее вознаграждение чем российские государственные служащие, так как из-за своих высоких зарплат их страх потерять тепленькое местечко был больше. Их тарифы иногда достигали пятизначных цифр, причем в евро. И все же, Вилен особенно не беспокоился о расходах, так как с самого начала знал, что вернет инвестированный капитал. Убийство было для него, как и все остальное, лишь бизнесом, в данном случае бизнесом еще более прибыльным чем икра. Метод был внедрен в 90х годах и с тех пор весьма успешно применялся в российских мафиозных структурах. На профессиональном жаргоне он назывался «базар органов».

Тело мертвеца тщательно прятали в xолодильном отсеке грузовика его транспортной фирмы, между ящиками с икрой, и как можно скорее доставляли в Москву. Там его препарировал знакомый врач и распродавал в виде отдельных органов. Некоторые частные клиники Москвы покупали таким образом необходимые им органы: человеческие почки, кожу, ткань печени, а также человеческий жир, который широко использовался в пластической хирургии. Они расплачивались тут же и наличными, спрос на человеческую плоть был большой: в конце концов как у продавца, так и у покупателя речь шла о человеческой жизни. У Вилена не было проблем ни с финансовой, ни с этической стороной дела. В каком-то смысле он даже сам себя считал филантропом. Он отнимал жизнь у тех, кто по его мнению жил бесчестно, плохо или зло, и спасал ее с другой стороны, на востоке евразийского континента, где жизнь по его мнению могла быть прожита более правильно, лучше или прекрасно. Термины правильной или прекрасной жизни были барону не совсем чужды. Таким образом он восстанавливал нарушенную справедливость, ибо теперь всем детям киллеров было что есть на обед. Сам Вилен был родом из Донбасса, он гордился собственным патриотизмом. В конце концов, он таким образом поддерживал людей из родного региона. Всегда, когда икорному барону удавалось успешно организовать подобное дело, он спал глубоким и спокойным сном, каким могут спать только дети и люди с чистой совестью. Вилен чувствовал себя удовлетворенным и нравился сам себе в роли торговца органами и эдакого менеджера человеческих жизней, который точно знал, у кого забрать жизнь и кому ее подарить, сам наживаясь на разнице в стоимости жизни между западом и востоком. В этот раз он тоже успокоился довольно быстро, как только составил план. Вилен принял последний глоток из бутылки и тут же забылся глубоким сном без сновидений, таким сном, по которому Валерия годами тосковала.

По дороге домой Тимур окончательно признал, что Валерия была права: терять время больше нельзя было. Но срываться в Швейцарию неподготовленным торговцу био-икрой не хотелось. Тимур сохранил самообладание, холодную голову и горячее сердце. Его врожденный ум уже не раз выручал в критических ситуациях. Так и в этот раз у молодого человека созрел план. Стратегию Вилена он легко мог предугадать. Для этого Тимуру не нужно было быть уметь читать мысли бандита. Набор моделей поведения у людей этого вида был крайне ограничен: восточно- украинские убийцы, продажные чиновники на границе, рынки органов и примитивные представления о справедливости с завышенно-аутистскими понятиями о чести, мести и патриотизме – вот и все. Тимуру эти подходы были не просто хорошо знакомы: в криминальных кругах на его Родине они давно стали рутинной, почти повседневной практикой. Оригинальное преступление в 21 веке считалось раритетом, и даже в России 99,9% преступлений совершались из соображений наживы, нередко смешанной с желанием отомстить. Хотя, в 90х годах некоторые преступники на постсоветском пространстве к своим делам и подходили творчески, их методы и мотивы с тех пор качественно не изменились. Евреи же, которые в Советском Союзе давно уже привыкли держать ухо востро и реагировали особенно чувствительно на все криминальные нововведения, были о большинстве трюках прекрасно осведомлены. Тем солнечным днем, сидя на поляне, Тимур понял, что благодаря своим знаниям он сможет в Швейцарии, стране дипломатии и глобальном адвокате прав человека, извлечь для себя немало пользы, причем вместе с ним выиграет и весь Европейский Союз. Как минимум, криминальная полиция могла с его помощью выполнить свой долг. Идею Валерии уехать в Швейцарию он больше не находил утопической. Однако, прежде чем бежать нужно было кое-что сделать.

Он зашел в интернет-кафе, вошел в сеть через прокси-сервер и написал три емейла: первый – владельцу дома с просьбой как можно скорее аннулировать арендный договор на их берлинскую квартиру, второй – в бюро путешествий, чтобы в тот же вечер зарезервировать два билета на самолет на Берн, третий – в швейцарское управление криминальной полиции, в котором сообщал, что он располагает важной информацией о международной сети браконьеров, которая скорее всего замешана в других преступлениях, включая убийства и торговлю людьми. Он просил как можно скорее назначить с ним встречу в Берне, чтобы лично сообщить детали. Когда Тимур нажал на кнопку “Send”, он почувствовал большое облегчение. Из интернет-кафе молодой человек направился в сбербанк и снял со счета все их деньги, 640 евро. Он тут же попросил закрыть счет. Придя домой, он застал подругу в пастели. Она вздрогнула, когда открылась дверь.

-  Ты меня напугал, – сказала девушка. – Мне снился жуткий сон. Мы были двумя белугами, у меня был нерест, икра. А потом…

-  Тимур не дал ей договорить. Он загадочно улыбнулся:

-  Не волнуйся, белуга! Мы меняем страну и сферу деятельности. А сейчас трусливому зайке пора вставать и быстро паковать свои вещички. Сегодня вечером мы отправляемся в Берн.

-  Тимур подошел поближе, склонился над кроватью и нежно обнял подругу.

-  Спасибо… Спасибо тебе… – прошептала она ему на ушко. – Ты мне, наверное, не поверишь, но… я жутко голодна. Настолько, что могла бы съесть слона. Белуга, которая ест слона… Кинг, ты можешь себе это представить?

 

После сборов (они взяли с собой только самое необходимое) Тимур зарезервировал столик в уютном французском ресторане на Ораниенбургерштрассе. Он приурочил этот романтический ужин к их второй иммиграции.

-  Что желаете, мадам? – обратился гарсон к Валерии.

-  Что-нибудь утонченное, соленое, что-то очень-очень вкусненькое… – ответила та.

-  Нам только что доставили российскую икру, – сообщил молодой человек. – Не желаете ли отведать?

-  Био-икру или обыкновенную? – с любопытством спросила Валерия. Тимур еле сдержал смешок.

-  Молодой официант замялся. Нестандартные вопросы посетителей, как и их нестандартные желания, всегда представлялись ему самой большой, вообще не решаемой проблемой. Так дела обстояли почти у всех немецких официантов.

-  Гм… Эта икра… Настоящая икра, не искусственная… Она из России… Прямо из России… Отличного качества… Первосортная… Белужья… Но не био, нет… К сожалению не био…

Валерия перебила его бормотание:

-  Тогда не стоит. Принесите нам лучше двойную порцию норвежского лосося.

Под столом она демонстративно перекинула ногу на ногу, так что ее и без того короткая мини-юбка задралась до верха бедра. Сей эротичный жест не остался без внимания гарсона:

-  Так точно! – вскричал он с облегчением. – Крымское шампанское к лососю подойдет? – молодой человек был явно слегка не в себе. Валерия поневоле рассмеялась:

-  Нет-нет! Только, пожалуйста, без шампанского. И уж точно не из Крыма. Мы как- нибудь обойдемся без него. Крымское шампанское Вы лучше приберегите для любителей био-икры. Мне бы хотелось красного вина. Предпочтительнее швейцарского.

Бедный гарсон, казалось, витал в полной прострации. Его худенький силуэт постепенно растворился в полутьме зала.

IV.

Прибыв в Берн поздно вечером, они заночевали в небольшом отеле неподалеку от центра. Старый город, защищенный ЮНЕСКО памятник культуры, приветствовал молодую пару последними лучами заката. Из окна Валерия глядела на реку Ааре, на ее неспешное, равномерное течение. Тимур проверил емейл и обнаружил приглашение на допрос, – завтра, сразу после полудня. Один из следователей федеральной полиции заинтересовался его сообщением и пригласил молодого человека в свой кабинет.

Тимур поведал офицеру о своем еврейско-украинском происхождении и странной карьере в области общепита. Этот швейцарец лет пятидесяти за время своей долгой службы в криминальной полиции несомненно повидал и слыхал много всякого – разного. Тем не менее, слушая молодого человека, он не успел вовремя напрячь лицевую мускулатуру, чтобы удержать на месте нижнюю челюсть. Та просто- напросто отпала, когда Тимур рассказал ему о посещении Валерией Вилена в его номере люкс. Комиссар наморщил лоб, затем последовал громкий хохот. Однако, когда Тимур перешел к гипотезе о том, какой икорный барон скорее всего составил план мести, следователь снова собрался и обратился в слух.

-  Вашим коллегам скорее всего не составит большого труда поймать Барона, если Вы будете тесно сотрудничать с немецкой полицией, с берлинским ведомством по регистрации прописки, а также со справочным бюро, – сказал Тимур деловым тоном и продолжал: – Та большая или мелкая рыба, которая в ближайшие несколько дней или недель пошлет в Берлин запрос касательно наших имен и почтового адреса, исходя из телефонного номера и емейла, указанного на визитной карточке, определенно будет тесно связана с Бароновой сетью. А внешность шефа браконьеров Вам может досконально описать моя подруга. У нее прекрасная визуальная память, она и сама рисует портреты. Детьми мы посещали художественную школу.

-  Большое спасибо за предоставленную информацию, – сказал комиссар и мило улыбнулся Тимуру, выдержав паузу.

-  Я знаю жизнь, – продолжал он, – и могу предположить, что в ответ Вы ожидаете от Швейцарии предоставление Вам и подруге политического убежища в нашей стране. Я верно предполагаю?

-  Совершенно верно, – подтвердил Тимур. – Кроме политического убежища мы также ожидаем предоставления нам медицинской помощи. У моей подруги после нескольких лет работы в икорном бизнесе начались серьезные проблемы с желудком. Так как она желает забеременеть, качественное лечение расстройства для нее крайне важно. Полной жизнью она сможет жить только тогда, когда совсем оставит икорный бизнес.

-  Из этого следует, что Вы оба ищете у нас работу? – Следователь посмотрел Тимуру прямо в глаза. Человек этот был не глуп, и схватывал все на лету.

-  Так точно… Если вдруг швейцарская полиция ищет практикантов, то мы рады будем Вам послужить. Мы в совершенстве владеем русским и немецким и неплохо говорим по-английски. Кроме того, мы предполагаем, что благодаря работе в икорной сфере мы набрались ценного опыта, а также наработали контакты и связи, важные для этой практики. Кроме того, я неплохо разбираюсь в интернете и могу найти…

-  Мы как раз неделю назад дали объявление по поиску практикантов, – перебил его комиссар, – то есть Вы появились в нужное время в нужном месте. Работа заключается именно в поиске информации в российском интернете. Вы определенно какое-то время сможете быть нам полезными…

-  Тимур выглядел полу-просветленным и следователь продолжал:

-  Подавайте Ваше резюме как можно скорее! Если Ваша информация об икорном бароне подтвердится, место скорее всего за Вами. Каковы бы ни были результаты расследования, я лично позабочусь о Вас, у меня есть связи в ведомстве по делам иностранцев. А теперь я, увы, должен выгнать Вас вон. У нас здесь работы – непочатый край.

Они пожали друг другу руки и Тимура отпустили с лучшего в его жизни допроса.


Они оказались везунчиками. Все сложилось как нельзя лучше. Расследование прошло быстро и без помех. Сеть Вилена была рассекречена. Икорного Барона депортировали обратно в Россию и передали местному суду. После короткого процесса ему присудили пожизненное тюремное заключение. Ущерб, который Вилен нанес окружающей среде и российской экономике, был оценен в двадцать два миллиона евро. Тимур и Валерия получили взамен швейцарский вид на жительство и практику в федеральной полиции. После практики Тимур решил делать карьеру детектива. А вот практика Валерии продлилась недолго. Не зря ее вдруг потянуло на солененькое. При следующем гинекологическом осмотре оказалось, что она беременна. И не просто беременна, а двойней. Мальчика они назвали Пьеро. Девочку – Белугой. 

Posted by admin on Mrz 13 2014

Aljoschas Fluchtgeschichte

Dieser Einsatz war absolut hoffnungslos. General-Leutnant Scharapoff, eine höchst manische und zutiefst depressive Persönlichkeit, wie es sie nur in Russland-Tschetschenien-Krieg geben kann, schickte sie in den sicheren Tod. Zwei Kriegskameraden, Sergej und Aljoscha, zwei blonde junge Soldaten, die in einer Moskauer Kadettenschule ausgebildet wurden, – es blieb ihnen nichts anderes übrig als die Flucht.

Bis zur Landstraße sind es dreißig Kilometer, wenn man sich im Wald auskennt, und sie haben Brot, Bier und Kippen dabei. Aber kein Geld.

An der Landstraße angekommen, warten sie nicht lange. Ein fetter dunkelhaariger Typ nimmt sie bis zum nächsten LKW-Rastplatz mit. Beim Ausstieg in der Dämmerung sehen die jungen Männer, wie müde Fahrer in ihren Kabinen schlafen. Ein Fahrzeug ist besonders lang und fällt Aljoscha sofort auf, auch weil es neu und sauber ist. Am Steuer schnarcht ein kleinwüchsiger Mann, der etwas gekränkt aussieht. Das Kabinenfenster ist offen, er will sich etwas frische Luft gönnen.

Die beiden Blonden, Sergej und Aljoscha, sie kamen immer schon gut klar miteinander, gar ohne Wörter. Ein Blick, ein Augenzwinkern, los! Einer hält dem Fahrer den Mund zusammen, der andere schlägt ihn mit der Bierflasche auf den Kopf. Ein Schlag, leise, dumpf, kräftig, und schon ist der Fahrer bewusstlos. Im Tiefschlaf spürt er nicht einmal Schmerzen. Sie werfen ihn raus, steigen ein, drehen den Schlüssel durch, der Motor springt an.

Hinter ihnen sind Kaviar-Konserven. Roter Kaviar, erste Sorte, vom Lachs. Fast zwei Tonnen in der Sonne glänzender hellroter Kügelchen, ungefähr vierzig Millionen Stück, aus jedem konnte ein Lachs werden. Und dann noch fast eine Tonne von der etwas schlechteren Qualität ganz hinten, im Anhänger. Die Warenpapiere finden sie auf dem Beifahrersitz, im brauen Lederkoffer. Der Fahrer hätte die Ladung nach Sankt Petersburg transportieren sollen. Nur kommen weder er noch die drei Tonnen Kaviar dort an.

Nach siebenhundert Kilometer finden sie ein großes Lebensmittelgeschäft. Der Betreiber, ein dunkelhaariger einäugiger Mann, scheint ein Kriegsoffizier und ebenfalls Deserteur zu sein, sie verstehen sich mit ihm sofort gut. Er besichtigt den Frachtraum, schaut sich langsam die Reihen von Paletten an, holt eine Hundert-Gramm-Dose heraus, dreht sie in der Hand und legt sie in die Hosentasche. Er lädt beide Männer in seine Datscha zum Essen ein. Es gibt Weißbrot, Kaviar und Wodka. Sie trinken bis spät in die Nacht, übernachten bei ihm und schlafen bis elf Uhr vormittags. Gegen Mittag kauft er ihnen alles ab, er zahlt sofort, genau fünfzig Prozent des Einkaufspreises, der in den Warenpapieren zu finden ist. Fürs Ausladen bestellt er zwei weitere Männer, Aljoscha und Sergey machen mit. Nach einer knappen Stunde können sie mit dem leeren Wagen weiterfahren. Nun haben sie Kohle im Plastiksack, viel Kohle, genau siebzig tausend Dollar. Die Warenpapiere verbrennt der einäugige Mann sofort, in ihrer Anwesenheit. Die Asche wird in alle vier Winde zerstreut. Zum Abschied schenkt er Aljoscha ein schickes Zenit- Feuerzeug, mit Gravierung und vergoldeten Korps, als Freundschafts- erinnerung, sozusagen.

Es dauert noch fast zwei Wochen bis sie in Moskau ankommen. Sie trinken und rauchen am Steuer, und sie schlafen auch am Steuer, wie nur Menschen mit reinem Gewissen schlafen können. „Здравствуй, златоглавая!“ – begrüßt Sergej seine Heimatstadt laut, mit singendem Tonfall, wie seine Braut. Den neuen Wagen führen sie vom zweiten Stadtring in eine dunkle Schlucht, in der ihn selbst die Miliz nie mehr findet, und nehmen in Vorfreude ein Taxi in Richtung Moskau City.

Im Zentrum mieten sie eine Suite mit Marmor-Bad im Hotel International, in einem der besten und teuersten Hotels im Land. Beide sehen scheußlich aus und riechen nach altem Schweiß und Tabak. Sie sind aber immer noch fit nach drei Wochen Flucht, wie es nur russische Soldaten sein können.

-  Was machen wir nun mit der Kohle? Was lässt sich mit siebzig Tausend Dollar alles veranstalten? – fragt Aljoscha nachdenklich.

-  Chercher la femme, – antwortet Sergey, der in eine Eliteschule ging, wo er klassische, fast adlige Bildung genoss und daher etwas französisch und Englisch kann. – Ich möchte endlich Wärme, weibliche Wärme spüren. Schon Woody Allen sagte: „Ich weiß nicht, was die Frage ist, aber die Antwort ist mit Sicherheit „Sex““ – fügt er lächelnd hinzu.

-  Einverstanden, – sagt Alexej. – Lass uns die schönsten Mädels bestellen.

-  Warte kurz, – Sergey berührt Aljoscha an der Schulter. Seine Augen leuchten:

-  Ich habe noch eine Idee… man muss es wirklich schick machen. Schick und elegant! Genauso, wie in Paris! Lass uns gleich fünf junge Kurtisanen hierher holen und dann… und dann… lass sie in Champagner baden, und zwar, im richtigen Champagner…. In diesem… Wie heißt sie… diese Witwe a la France… Alex beißt sich an der Zunge.

-  Meinst du Veuve Cliquot?

-  Veuve Cliquot! Lass uns gleich Zweihundert Flaschen davon bestellen und zusammen Spaß haben. Und bitte… Bitte Rosenblätter nicht vergessen. Die Schönheit, Sergej! Schönheit, Ästhetik und Eleganz… Das alles muss sein.

An der Rezeption bestellen sie fünf erstklassige Escort-Girls und zweihundert Flaschen Veuve Cliquot. Der alte grauhaarige Portier raucht eine kubanische Zigarre und trägt einen Frack. Er zuckt nicht mal mit den Wimpern, als er die Bestellung von jungen Männern mit glänzenden Augen aufnimmt; er bleibt cool und präsent; in seinem Leben als Portier in einem Fünfsternhotel hat er einiges gesehen und weiß, dass solch verdächtige und stinkende Typen die großzügigsten Kunden sein können. Er möchte bloß kurz das Geld sehen und erinnert Sergey daran, dass die Bezahlung in voraus zu leisten ist. Damit haben sie kein Problem, Sergey wirft mit einer coolen Geste ein Paar Geldstöße auf die Theke. In einer Stunde sollen Champagner und Rosen ankommen, in zwei Stunden die Escorts. Sie haben noch genug Zeit um ihre Marmorwanne zu füllen.

Ja, sie füllen die Badewanne mit Champagner, mit Veuve Cliquot, Flasche für Flasche, das laute Korkenknallen kann man im Korridor hören. Nebenbei trinken sie selbst Champagner, doch da er ihnen nicht stark genug erscheint, kommt bald auch noch Wodka ins Spiel. Der Cocktail nennt sich „Kaulbarsch“, weil er den Hals „hackt“. Er schmeckt grausam und macht sogar russische Soldaten schnell betrunken. Als fünf hübsche Models in Strapsen und teuren Dessous ankommen, sind Serjoscha und Aljoscha schon so besoffen, dass sie keine Ahnung haben, was es mit den Mädchen zu tun gibt. Und selbst wenn sie eine Ahnung hätten, könnten sie nichts mehr tun.

Diese fünf teuren russischen Perlen, kaum achtzehn Jahre alte Mädchen, baden wohl gerne im Champagner und amüsieren sich echt dabei. Vergnügt schmachtend, schwatzend, laut lachend bringen sie mit ihren verführerischen Posen beide junge Männer dazu, noch mehr vom „Kaulbarsch“ zu trinken, so lange, bis sie nicht mehr ansprechbar sind.

Und dann verschwinden sie ganz schnell. Der ganze Service kostet Aljoscha und Sergey satte fünfzehn tausend Dollar in bar, drei tausend Dollar pro Mädchen, ohne dass sie eins von ihnen jemals berührten.

– So ́ne Scheiße! Scheiß Nutten… – schreit Aljoscha mitten in der Nacht melancholisch und spuckt auf den ohnehin schmutzigen Boden.Als sie am nächsten Morgen wieder wach werden, ist der Kater deutlich spürbar und draußen regnet es. Nun fühlen sie sich müde, traurig, nachdenklich, aber noch zu weiteren Moskauer Abenteuer bereit. Fünfundfünfzig tausend US-Dollar bleiben ihnen noch in der Plastiktasche.

-  Also… Was machen wir mit dem Rest? Was lässt sich mit diesen Scheiße-US-Dollar sonst noch alles veranstalten? – fragt Aljoscha mit einer Miene im Gesicht, die seinen Ekel bezüglich amerikanischer Währung deutlich zum Ausdruck bringt.

-  Ich habe eine tolle Idee, – sagt Sergej. – Wobei, ich muss dir eingestehen, dass diese Idee nicht wirklich meine ist. Etwas Ähnliches las ich Mal bei Dostojewsky, bevor ich zur Armee ging. Und ich wollte es immer schon machen. Mir einen Lebenstraum erfüllen…

-  Was denn? – Aljoscha scheint neugierig zu sein, aber auch skeptisch.

- Schau Mal… – Sergej reibt sich kräftig die Augen. – Wir haben die Kohle in einhundert-Dollar Banknoten. Insgesamt füfhundertfünfzig Geldscheine. Lass uns das Geld einfach aus dem Fenster auf die Straße werfen und schauen, was passiert… Du weißt ja selbst… Der Mensch ist von Natur aus gierig…. Gier verursacht Kampf, und der Kampf verursacht Krieg, Not, Unfälle… Was tut alles ein Mensch hier in Moskau für einhundert Dollar? Was opfert er dafür? Wie weit geht er? Heute, gerade jetzt, haben wir die Chance, es zu erfahren.

Sergey, der russische Soldat, scheint einer philosophischen Stimmung zu verfallen. Er nimmt einen großen Schluck aus der halbvollen Champagner-Flasche, die seit Abend am Nachttisch steht, stößt laut auf mit der zweiten leeren Flasche und spricht weiter:

– Mon Cher, wir werden es live erfahren, es mit eigenen Augen sehen, es miterleben… Das Drama, die Bühne des Lebens… Die wahre menschliche Natur. Den Mensch, wie er wirklich ist, wenn es ums Geld geht… So eine Aufführung, eine Tragödie… oder eine Komödie, wer weiß es schon… Verstehst Du, Bruder?

Eine Pause setzt sich durch. Aljoscha lacht. Er lacht leise, dann etwas lauter. Dann wird er immer lauter, und noch lauter, bis er gewaltig schreit:
- Sergey, mein Freund! Du bist ein Philosoph! Und auch noch ein Finanzgenie! Ich sage es dir: „Du bist ein Finanzgenie!“

Aljoschas Augen glänzen. Er steht auf, kommt näher und schüttelt Sergey die Schultern. Er lacht. Er sagt:
- Weiß du, Bruder… Eigentlich wollte ich sofort von hier abhauen, die Kohle mit Dir teilen und meiner Mutter ein kleines Häuschen am Land in der Nähe von Voronezh kaufen. Ich wollte mit ihr dort den Rest ihres Lebens verbringen. Dann wollte ich Natascha heiraten, mit ihr Kinder zeugen, und dann mit Natascha und mit den Kindern im Häuschen am Lande zusammen leben, das Nest pflegen, wie ein Bürger, wie ein richtiger Bürger, weiß du wie… Aljoscha verstummt, als ob er einen Klumpen im Hals hat. Nach einigen Sekunden spricht er weiter.

- Aber… Du hast Recht, mein Freund! Ich meine… Ich meine… es ist ja total langweilig! Es ist etwas für Deutsche, und für Amerikaner, und für den Rest der Erde, für die Schweizer, vielleicht… Aber doch nicht für uns, Bruder! Doch nichts für uns Russen!

Er wird wieder still und lenkt seinen Blick zum Fenster. Dann spricht er wieder:

- Natascha hat bestimmt einen Neuen. Warten, jahrelanges Warten auf mich, den Bräutigam… Das liest man in der Schule in diesen Romanen, aber welche Frau kann das heute noch?! Und meine Mutter… Sie kommt schon alleine zurecht… Ich finde Deine Idee genial: Wir erfahren sonst nie, wie Menschen wirklich sind. Und wir haben jetzt, jetzt gerade die Gelegenheit dazu. Wer weiß schon, ob wir die Gelegenheit jemals sonst noch haben werden…

Sein Blick wird fast wahnsinnig. Er zittert, wackelt mit dem Kopf. Er schreit: – Also, Bruder, lass es uns gleich ausprobieren!

Sergey holt den Sack voller Bargeld vom Tisch. Dann trinkt er seinen letzten Schluck Champagner und wirft die Flasche auf den teuren Parkett. Die scharfen Scherben fliegen herum.

Sie werfen das Geld tatsächlich aus dem Hotelfenster. Sie schauen vom Balkon im sechsten Stock aus, wie die Geldscheine runtersegeln, wie Confetti. Jede Banknote entspricht einem Durchschnittsmonatslohn eines Fabrikarbeiters, oder vier Monatsrenten einer alten Frau, wie Sergeys Mutter. Krise und Hunger herrschen in dieser Zeit in Russland, eine tiefgehende Krise und Hunger.

Das Geld landet auf die nasse Fahrbahn. Einige Menschen werfen sich unter vorbei fahrende Autos um einhundert-Dollar-Scheine zu holen. Eine alte Frau will gleich einen ganzen Stoß vom Wasser zusammengeklebten Banknoten ergreifen, passt nicht auf den LKW auf, wird sofort überfahren. Mehrere Menschen steigen aus ihren Autos aus um an Banknoten zu kommen. Von hinten werden die Autos zusammengeschlagen und überfahren. Innerhalb von drei Minuten bildet sich vor dem Hotel ein riesiger Unfall mit mehreren dutzenden Schwerverletzten und sieben Toten. Über vierzig Autos werden zerstört, ein Brand entwickelt sich, einige Bäume fallen. Zwei benachbarte Hochhäuser brennen mehrere Stunden lang.

– Lieber so, als bei Scharapoff dranzukommen. Oder einen tschetschenischen Messer im Rücken zu spüren, – konstatiert Sergey eine Tatsache.

Serjoscha und Aljoscha beobachten das Drama aufmerksam aus dem Balkon ihrer Luxus – Suite, wie das königliche Ehepaar aus der Theater- Loge. Sie unterhalten sich leise. Ihr Menschenbild bestätigt sich. Garantiert.

Die Miliz kommt viel zu spät, wie es zur Natur der Miliz gehört. „Russischer Mann fährt langsam“ – heißt es sprichwörtlich. Trotzdem gelingt es Sergey und Aljoscha nicht mehr rechtzeitig aus dem Hotel International zu flüchten. Sie wollen auch nicht wirklich flüchten. Sie haben genug von Flucht.

Bald stellt sich heraus, dass zwei Deserteure aus Tschetschenien am Abend das Champagnerbad und am Morgen das Blutbad veranstalteten. Sie werden festgenommen und zur Miliz gebracht.

-  Wer aus dem Krieg flüchtet, der endet in der Zelle, – sagt Aljoscha zu seinem Freund, als sie im Milizwagen sitzen, mit Handschellen, unter Aufsicht.

-  Schon gut, – antwortet Sergey, – ist doch besser als in der Hölle. Du brauchst dich nur an unseren General zu erinnern…

-  Stimmt… – erwidert Aljoscha und fügt hinzu:

-  Wer bei uns in Russland die wahre Natur des Menschen erfahren will, der ist lebenslang darauf aus zwischen dem Tod und dem Knast zu wählen. Keine einfache Wahl ist das… Aber man wählt halt das kleinere Übel.

Posted by admin on Mrz 13 2014

40 Fragmente einer Nostalgie

Der ewige Regen

Photo: Marc Lüthi

„ Zu zweit wissen wir es.“

„ Wieder verging derselbe Tag.“

(Maurice Blanchot „Warten Vergessen“)

 
1. Wie heissen Sie?“ „Woher kommen Sie?“ „Was machen Sie?“ Die einfachsten Fragen kamen ihm immer schon als die schwierigsten vor. Drei Fragen, auf die er nie eine Antwort wusste und immer noch keine weiss, die unter Menschen am häufigsten gestellte Fragen. Je mehr Zeit verging, je mehr Wohnorte, Frauen und Stellen er wechselte, desto schwieriger fiel es ihm diese Fragen zu beantworten. In der kleinen Stadt am See angekommen, versuchte er ihnen zu entkommen. Das war nicht schwer, denn er tat nichts, um Interesse für sich zu wecken. Langsam, ganz langsam entwöhnte er sich, diese drei Fragen auch an sich selbst zu stellen.

 

2. Die Fragezeichen wanderten nach innen, die Worte lösten sich auf. Er fing an Cigarillos zu rauchen und spielte mit zwei Bekannten Préférence, ein altes Österreich-Ungarisches Kartenspiel. An einem Mittwoch, als er eine neue Kartenkombination beobachtete, kamen die ersten Symptome. Er spürte plötzlich Schmerzen im Kreuzbein. Seitdem beunruhigte ihn die Rückenneuralgie. Über den Bandscheibenvorfall las er einmal, dass diese Äusserung des Körpers ein Anzeichen für Verdrängung sein kann. Er litt weiter.

 

3. Der Regen fing unerwartet an. Er vergass längst, welcher Wochentag damals war, und an das genaue Datum konnte er sich ebenfalls nicht erinnern. Zuerst schrieb er diesem Dauerregen keine grosse Bedeutung zu.

 

4. Es war Frühling. Auf dem Weg vom Büro nach Hause bemerkte er flüchtig einige Wetterleuchten. Als er am See vorbei ging, blieb er für einige Sekunden stehen, um die Schwalbe zu betrachten, die langsam über dem dunkelgrauen Wasserspiegel schwebte. Die Seeoberfläche schien rau und schwer, wie eine riesige Bleiplatte, zu sein. Als der Himmel sich plötzlich mit Wolken überzog, beeilte er sich, einen Hagelschauer befürchtend. Er schritt mit grossen Schritten dem Kanal entlang, in nebulöse Gedanken über vergangenen Tag versunken. Die ersten kalten Tropfen trafen ihn vor dem Hauseingang. Er fuhr mit dem Fahrstuhl in Dachstock und öffnete leise die Wohnungstür.
5. Am frühen Abend wehte Sturmwind, und es fielen Hagelkörner so gross wie Walnüsse. Eisstücke dieser Grösse, die gewaltig vom Himmel stürzten und laut in die Fensterscheiben schlugen, hatte er nie zuvor gesehen. Plötzlich zersprang eine Fensterscheibe und eine hohe alte Pappel brach donnernd im Garten auf der anderen Strassenseite zusammen. Nun lag der Riese kaputt auf der Erde. Er stockte.

 

6. Sie betrat das Zimmer und legte ihre weichen Hände auf seine Schultern. Vor kurzem brachte die Frau ihre ältere Tochter nach Hause und sie zogen sich trockene Kleider an. Nun standen sie zu dritt vor dem Fenster. Er merkte, wie sie und er gleichzeitig den Atem anhielten. Sie beobachteten das Gewitter, dem Donnern aufmerksam lauschend. Ihre jüngere Tochter versteckte sich im Bett. Es mag sein, dass ihr genetisches Gedächtnis das Gewitter mit dem Krieg assoziierte. Vielleicht hatte sie Angst vor Militärflugzeugen, vor fallenden Bomben und erwartete den Einsturz des Hauses.

 

7. Er schaute sich um. Das Kind lag gekrümmt da, der Wand zugewandt. Es schluchzte gedämpft, wickelte sich in die Decke ein und versteckte den Kopf unter dem Kissen. Kam es ihm unheimlich vor, dass die Erwachsenen den „Krieg“ still beobachteten, statt sich zu schützen? Niemand sonst schien sich um das Mädchen zu sorgen. Möglich, dass wegen des Gewitters sein Weinen einfach nicht zu hören war.

 
8. Der Regen wurde allmählich leiser, hörte jedoch nicht ganz auf. Die Familie widmete sich verstohlen dem Alltag. Er hörte die Frau in der Küche und half ihr das Abendessen zuzubereiten: Tomaten, Mozzarella, Basilikum, gelb-grünes Olivenöl – diese Vorspeise erinnerte an das sonnige Land, wie ihn unschuldige Kinder und Touristen kennen. Die Hauptspeise jedoch, Forelle, die er nun mit vielen Gewürzen im Ofen zu backen beabsichtigte, rief bei ihm eine andere Art von Erinnerungen wach: Die Stadt am Wasser. In diesem feuchten Venedig, durchdrungen von Gebrechlichkeit und Dekadenz, war  er nur ein Mal gewesen. Er konnte nicht sagen, dass es ihm gelungen war, Venedig zu lieben. Jedoch gerade dort fühlte er sich zum ersten und zum einzigen Mal in diesem Leben Zuhause.

 
9. Am Tisch sprach er sehr wenig und schaute immer noch zum Fenster. Er verspürte  abendliche Schläfrigkeit, nach dem Essen war sie mit einem leicht beschwerlichen Gesättigtsein vermischt. Er war ziemlich zerstreut. Unbekümmert befragte er die ältere Tochter über ihre Schulnoten, schaute durch ihre grünen Augen hindurch und hörte ihre Antworten nicht wirklich. Der Kopf tat ihm weh. Er war müde und ging bald ins Bett.

 

10. Am frühen Morgen aufgewacht, begab er sich ins Büro. Er zog einen langen schwarzen Mantel über den grauen Anzug an und nahm einen Regenschirm mit: draußen regnete es immer noch. Er sass vor dem Computer, links tickte eine Pendeluhr, und er versuchte vergeblich sich auf die Arbeit zu konzentrieren. Sein Blick wanderte vom Monitor über das Zifferblatt zum Fenster. Er betrachtete die Sonne, die kurz graue Wolken durchriss, und das Wasser, das vom Himmelskörper erleuchtet war. Das Bild schien, obwohl doppelsinnig und ambivalent, immerhin ziemlich malerisch zu sein. Lichtreflexe tanzten auf dunkelgrünen Blättern und spiegelten sich in den Pfützen wider, grell funkelnd, wie der Glanz von russischem Platin. Diese Lichtreflexe flößten ihm nostalgische Gedanken ein. Er war darum besorgt, sich von diesen nicht ablenken zu lassen und starrte wieder auf das Pendel, das sein Leben mit jeder Schwingung in einen monotonen Rhythmus verkürzte. Seine Kollegen im Büro schwiegen fast den ganzen Tag lang, was ihnen sonst nicht eigen war. Ihn liess die Stille leidenschaftslos. Das Schweigen beunruhigte nicht, im Gegenteil: Er fühlte sich berührt und zufrieden, ging früher als sonst nach Hause und verlor am Familientisch einige liebe Wörter.

 
11. Es war der vierte Regentag als die Stadtbewohner sich zu sorgen begannen. Wie der Wetterdienst bestätigte, hörte der Regen in dieser Zeit nicht Mal für eine Minute auf. Der Nachbar, den er im Treppenhaus antraf, beklagte sich darüber. Er müsste nun jeden Tag sein Auto putzen. „Ja, es tut mir Leid…“ – antwortete er dem müden Mann gähnend und hielt ihm die Haustür auf. Der alte bucklige Hausmeister, der auch noch kurz im Treppenhaus zu sehen war, erweckte in ihm ebenfalls Mitleid. Draussen bewegten sich die Reinigungsmaschinen im Schneckentempo entlang des Kanals. Die Augen der Männer, die am Steuer sassen, schienen hinter der feuchten Frontscheibe noch trauriger und ergebener zu sein als sonst. Als er abends vom Büro zurückkam, ertappte er die Frau, wie sie den Kindern eine Strafpredigt hielt, da diese schon wieder mit nassen Schuhen in die Wohnung gekommen waren. Die Kinder standen mit gesenkten Köpfen da. Sie hielten die Hände hinter dem Rücken und sahen demütig aus. Das Bild kam ihm absurd vor. Er gab  beiden Mädchen neue trockene Strümpfe und umarmte die Frau zärtlich um die Taille, – so als ob er mit diesem Zeichen darum bitten wollte, etwas leiser zu sprechen. „Vier Tage ununterbrochen ein trostloses, trübes Wetter und durch und durch nasse Füsse, auch wenn eine Erkältung folgen könnte, – ist das nicht das schlimmste, was uns passieren kann?“ Sie seufzte laut. Diese rhetorische Frage bedarf keine Antwort. Er hatte Recht.

 

 

12. So seltsam ihm das erscheinen mag, aber gerade die Kinder waren mehr als alle andern wegen des andauernden Regens beunruhigt. Sie träumten vom Tsunami, sprachen im Schlaf und sehnten sich am Morgen nach Geborgenheit und Berührung. Jeden Tag fragten sie abwechselnd: „Papa, wann wird der Regen aufhören?“ Er antwortete mit einer depressiven Note: „Ich weiss es nicht.“ – ausdruckslos, etwas distanziert, melancholisch. Seine beständige Ungewissheit schien die Mädchen noch mehr zu verunsichern. Deshalb wandten sie sich mit der gleichen Frage an die Mutter. Sie versuchte das Thema zu wechseln und die Kinder vom Regen abzulenken. Als der Regen während der folgenden Woche fortdauerte, gelang es ihr immer weniger. Dennoch klang das Drängen der Töchter in der vierten Woche unisono ruhiger. So, als ob sie die Eltern im Einklang mit dem Regen befragten. In dieser Zeit wurde er schwächer, zur allgemeinen Freude der Stadtbewohner, die eine Überschwemmung befürchteten. Der Wasserstand im See drohte bald den kritischen Wert zu erreichen.

 

 

13. Die ungewöhnlich grell scheinende Sonne mitten im Regen, die am dreissigsten Tag plötzlich wie aus dem Nichts kam, schien eine übernatürliche, aussergewöhnliche Erscheinung zu sein. Zum ersten Mal seit langer Zeit gingen die Städter ohne Kopfbedeckung und Regenschirm, die inzwischen zur Gewohnheit geworden waren, auf die Strassen. Er stand mit der Familie auch draussen. Die Nachbarn bereiteten ein Fest vor. Sie wollten das Ende des Regens feiern, den sie als eine zu lange dauernde, und darum fast schon grausam gewordene Laune der Natur wahrnahmen. Immer kleiner, dünner, transparenter werdende Wasserstrahlen kamen ihnen wie ein Gottessegen vor, und die Menschen waren sich sicher: Jeden Augenblick wird der Regen ganz aufhören und schon bald wird alles wieder beim Alten sein. Die Männer gingen in die kleinen Läden und kehrten zurück mit Einkaufstüten, in denen ihre Kinder und Frauen Süßigkeiten, Früchte oder Wein vorfanden. Einige Menschen hatten die Flaschen bereits geöffnet und brachten einen feierlichen Trinkspruch aus, als wäre dieser wie ein Stempel auf ihren Lippen gedruckt,: „Auf das Ende des Regens!“ Kaum ein Nachbar, ausser wohl ihm, zweifelte am Ende. Er aber, obwohl er auch Wein eingekauft hatte, beschloss für sich die Flasche erst dann zu öffnen, wenn der letzte Tropfen vom Himmel gefallen wäre und er danach bis auf Zehn zählen könnte. Jedoch fielen die Tropfen, obwohl nur sehr selten, weiter, in einer zögernden, faszinierenden Reihenfolge.

 

 

14. Die seltsame Koinzidenz beschäftigte ihn. Die Logik des Klimas und des Wetters, selbst die irrationale Logik der Natur, nicht bloss Omen, Intuition oder innere Stimme, sprachen dafür, dass der Regen im nächsten Moment aufhören würde. Wäre es nicht möglich? Aber doch! Der Regen liess aber nur nach. Die Sonne schien, wie es von ihr in der Hochsaison erwartet wurde und die Menschenmenge, durch die Strassen schwärmend, lärmte und lachte, der Lust des Frühlings folgend. Die Jungs sprachen lauter als sonst, mit vorsätzlicher Heiterkeit in den Himmel schauend, ohne Angst geblendet zu werden; sie unternahmen alles Mögliche und Unmögliche um ihre Freundinnen zu amüsieren. Einige schenkten ihnen weinrote Luftballons, die anderen Schokoladeneis oder lustige Postkarten. Ein Junge sprang hoch und versuchte spasseshalber die Sonne zu fangen. Er schaute weg. Den sentimentalen Geschmack des Anblicks bewertete er innerlich als zu süss.

 

 

15. Er versank in Erinnerungen. Die Sonne, die frech am Himmel schien, während es überall in der Stadt unaufhörlich regnete, stand im Zusammenhang mit einer ungewöhnlichen Vitalität der Stadtbewohner. Er kam sich vor wie beim Klezmer-Konzert im jüdischen Viertel, das er als Kind im Jahr der Belagerung von L. zufällig auf einer Strasse vor der ruinierten Synagoge anhörte. Die Leichname der vom Hunger gestorbenen Menschen und Hunden lagen im Zentrum eines halb zerstörten Stadtviertels herum, und die Musik, unendlich traurig und lustig gleichzeitig, prägte sich in seinem Geist für immer ein. Die Melodie spielte Regen nach, der Rhythmus war genau gleich. Oder war es eine Gehörtäuschung? Wie dem auch sei, Sonne und Regen waren ein Paradoxon par excellence. Der genauso „real“ war, wie seine Vergangenheit.

 
16. Er sass auf dem Granitgeländer des Seeufers und blickte starr vor sich hin. Die Kinder spielten sorglos unter dem Regen. Er bemerkte die Berührung der Frau erst jetzt wieder. Sie war nicht mehr so zärtlich, wie damals. Sie war fester und fordernder, so, als ob sie in der schweigenden Präsenz seines Körpers ihren Halt suchte. Sie legte den Kopf auf seine Schulter und schaute, ruhig und still, wie eine Sphinx, in den Himmel, der fast wolkenlos war. Fast.

 

 

17. Die Ungewissheit dauerte lange, ungefähr drei Stunden. Diese Stunden waren mit Erwartung und der Hoffnung erfüllt, die langsam mit der Bewegung des Minutenzeigers tauten. Später überzog sich der Himmel mit Wolken und der Regen wurde wieder stärker. Er sang sein ewiges, trauriges Lied. Die Menschen schleppten sich dem Ufer entlang und schauten auf die unleserlichen Wasserkreise, die unter ihren Füßen in den Pfützen zerflossen. Sie kehrten mit unverhohlener Verzagtheit zurück in ihre Häusern und zu ihren Sachen. Morgen würden sie wieder zur Arbeit gehen und ihre abgenutzten Regenschirme mitnehmen müssen. Er dachte gerade, dass nur deren Hersteller sich über die steigende Nachfrage freuen würden, als er die Tränen in den Augen der älteren Tochter bemerkte. Das Mädchen versteckte eilig, aber doch zu spät, das Gesicht in einer nassen Illustrierten. Sie wollte ihren spontanen Tränenausbruch vor den Eltern verheimlichen. Die halbwüchsigen Jungs aus der Nachbarschaft schienen dagegen ziemlich verbissen gelaunt zu sein. Ohne zu wissen, wie sie ihren Ärger loswerden, warfen sie schwere Pflastersteine, die chaotisch verstreut entlang des Weges lagen, in den See. Damit produzierten sie Plätschern und Lärm. Der kindliche Protest gegenüber den Kräften der Natur klang bald ab. Die absurde Konfrontation löste sich schliesslich ganz auf, um am nächsten Morgen den Dingen ihren Lauf zu lassen.

 

 

18. Am siebzigsten Tag, als es immer noch unaufhörlich regnete, wurde darüber überall berichtet: im Fernsehen, in den Zeitungen, im Radio. Seit Jahrhunderten suchten die Journalisten nach Sensationen, und die andauernde Niederschläge waren eine solche Sensation gewesen, obwohl für keinen Einzigen der Stadtbewohner diese Berichte als solche vorkamen. Die Stimmung der Menschen war etwas gehoben, denn der Regen schien ein extraordinäres Ereignis zu sein, das etwas Abwechslung in die Routine des Provinzlebens brachte. Andererseits brachte der Regen natürlich auch Zwist und Niedergeschlagenheit mit sich. Dennoch nahm auch zu dieser Zeit fast niemand das Wetter ernst. „Der Regen wird von heute auf Morgen aufhören.“ – dachten die Stadtbewohner. Trotz der Meldung des Wetterdienstes über die längste Regenzeit der letzten einhundertfünfzig Jahre, zweifelte zu dieser Zeit kaum jemand an der Vergänglichkeit der Erscheinung. Einige Städter erinnerten sich an den Ring des Zaren Solomons, auf dem, wenn man Legenden glaubte, sein Lieblingssatz  eingraviert war: „Alles ist vergänglich.“

 
19. Doch je länger der Regen fiel, desto weniger hegten die Menschen die Aussicht, dass er aufhören würde. Als der Regen immer wieder fast verging, wurden zuerst noch da oder dort einige Hoffnungsblitze wahrgenommen. Dennoch erkannten mit der Zeit auch die grösste Optimisten, dass es sich dabei nur um ein Spiel handelte, einen Bluff des Wetters. Die Städter versuchten die kurze Zeit der Klarheit für Spaziergänge zu nutzen; sie bemühten sich darum, im spärlich sonnigen Wetter Kraft zu schöpfen, jedoch erwarteten sie nicht mehr, dass der Regen eines Tages ganz vergehen würde. An die guten Dinge gewöhnt man sich schnell, an die schlechten – langsam. Jedoch gewöhnt man sich an alles, es braucht nur Zeit. An den fortwährenden Regen – erst recht.

 
20. „Selig ist, der diese Welt besucht zu ihren schicksalhaften Zeiten“ – ging ihm irgendein pastoraler Ohrwurm durch den Kopf. Für ihn hat sich mit dem Regen de facto nicht viel verändert. Alles ging seinen gewohnten Gang. Die Frau, Kinder, Büro, gute Bücher am Abend, Sauna am Samstag und Préférence am Sonntag. Der Alltag unter dem Regen hatte auch angenehme Seiten. Nachts schlief er etwas tiefer als früher, und bei regnerischem Wetter Liebe zu machen, stellte sich sogar als romantisch heraus. Das Baden im See verwandelte sich nun in ein Ritual allgegenwärtiger Feuchtigkeit. Bei jedem Wetter das Wasser überall – um ihn herum, oben, unten…

 

 

21. In der langfristigen Perspektive deprimierte ihn der Regen in seiner Beständigkeit nicht, eher lauschte er ihm gespannt zu. Der Regen interessierte ihn, ab und zu entzündete er in ihm eine Leidenschaft, der Neugier ähnlich. Er beeilte sich nicht diese zu befriedigen. Mitten im Arbeitstag stellten sich ihm alte, aber auch neue Fragen. Manche von ihnen begannen mit „Warum?“: „Warum ausgerechnet in der kleinen Stadt am See?“, „Warum gerade in der Frühling?“, „Warum regnet es für ihn, den Mann?“ „Warum für sie, die Frau? “ „Und warum machen sich die Kinder am meisten Sorgen?“

 
22. In diesem regnerischen Zustand des stummen Fragens vergingen vier Jahre. Während dieser Zeit ging er sechs Tage pro Woche ins Büro, starrte auf die Wanduhr und versuchte die Vergangenheit um jeden Preis nicht hervor zu holen. Er flüchtete vor jeder Erinnerung darüber, was mit ihm nach der Belagerung von V. geschehen war, bevor es unaufhörlich zu regnen begonnen hatte. Er mied ebenfalls jeden Anblick von jungen rothaarigen Frauen. Wenn er welche traf, schaute er nach unten, auf ihre Füsse, und keinesfalls direkt in die Augen. Er tat es bewusst. Dennoch hielt sich sein Blick auf die weissen Lilien im Park, genau die gleichen wie auf dem Balkon von L., viel zu lange auf. Im Kaufhaus roch er am Parfum namens Hypnotic Poison, an ihrem Lieblingsparfum. Und nachts träumte er manchmal von ihren feuchten Lippen.

 

 

23. Die Fragen beunruhigten ihn weiterhin. „Woher kommen Sie?“ – fragten ihn alle: Kunden, Kollegen, Bekannte und Unbekannte. Diese Fragerei, wie kleine Stacheln von lästigen, giftigen Insekten, trieb ihn täglich in Selbstqual. „Aus der Yoni,“ – pflegte er abgewinkt zu antworten und wurde dann in der Regel ausgefragt, wo denn diese Stadt liegt. „Klingt wie etwas Japanisches…“ – flüsterten die meisten Frauen interessiert und verträumt und schauten ihn rätselhaft an, so, als ob sie ihn zu etwas Geheimem oder Verbotenem verführen wollten, oder ihn bloss ins Bett zu locken beabsichtigten. „Ist es denn in Tirol? Oder in der Toscana?“ – fragten ihn alte Männer naiv, jedoch völlig ernsthaft, wie kleine Kinder. Die meisten Menschen wussten nicht, dass Yoni ursprünglich auf Sanskrit „Scheide“ heisst. Sie wussten nicht, dass es den Staat, in dem er geboren wurde, nicht mehr gab.

 
24. Die politischen Umstände formten sich so, dass sein Heimatland, das fast ein Viertel der Erdkugel ausmachte, ziemlich plötzlich, in einer Nacht, wie ein stolzer, noch lebendiger Hahn in einer Metzgerei blutig zerlegt wurde. Er könnte doch seinen Kunden im Büro von einem Dutzend geilen Metzgern erzählen, die, wie es in einem Rock-Lied aus seiner Heimat hiess, „ein Berg aus Speck frassen, ein Meer aus Bier tranken und eine ganze Armee fickten, und denen dies immer noch nicht genug war“. Er könnte seinen Kollegen von Männern in Uniform berichten, die nach Schweiss und Knoblauch stanken und die, wie  es im Lied hiess, „selbst vor dem heranrückenden nördlichen Sturmwind nach besten Plätzen Ausschau hielten, um aus der Nähe zu beobachten, wie ein antarktischer Tornado ihm Handgelenke herausdrehen und den Darm herausreissen würde“. Heute, viele Jahre später, konnte er sich vor Bekannten und Unbekannten nackt ausziehen und ihnen die Spuren vorführen, die nach Jahren der „Berufserfahrung“ am Unterleib blieben. Ihm wird es nichts ausmachen, gar nichts, sich allen diesen fragenden Menschen nackt zu zeigen. Er könnte sich ihnen unterwerfen, sich einem Verhör unterziehen, an dem sie ihn alles, gar alles fragen dürften, was sie so brennend interessierte. Er würde ihnen ausführlich darüber berichten, was er machte und gemacht hat, und woher er kam, und wie er wirklich heisst. Er würde seine natürliche Scham unterdrücken, Normen über Bord werfen, Konstrukte brechen, arrogant klingen, unanständig erscheinen, damit die Fragenden sich überraschen lassen und so tun, als ob sie ihn, den Entblössten, nicht bemerken. Und doch bemerkten sie ihn, und vielmehr noch: sie werden diesen Anblick nie vergessen! „Их мысли заполнит твое тело…[1]“ – zitierte er das Lied und befahl sich selbst: „Разденься! Выйди на улицу голым! И я подавлю свою ревность, если так нужно для дела… Разденься!“[2]

 
25. Aber, nein, er müsste sich sammeln, bloss sich sammeln, ruhig atmen, sich auf das Geräusch von draussen konzentrieren, sich auf das Nieseln des Regens konzentrieren, auf den Klang der schweren Regentropfen auf der Strasse. Er konnte aber doch nicht den Menschen, denen er im Alltag begegnete, direkt ins Gesicht sagen, dass er aus der Vagina kam, auch wenn diese Tatsache der Wahrheit völlig entsprach, und auch wenn er sonst immer versuchte die Dinge, und vor allem die Organe, bei ihrem Namen zu nennen. Und so antwortete er ihnen, scheinbar gelassen: „Ach, die Yoni… Die Yoni liegt in der Mutter. Unter dem Bauch. Im Unterleib.“

 

 

26. An einem Samstag sah er den Blitz, ganz plötzlich, mitten am Tag. Er ahnte, dass es ein Zeichen war, das er aber nicht in der Lage war, auch nur entfernt zu deuten. Eine unbekannte Kraft öffnete in ihm Tür und Tor, es war ungewöhnlich, und er vermutete, dass er bald eine andere, neue Sicht auf das Wetter erfahren würde. Der Regen liess etwas nach. Er schlug der Frau vor, ein paar Stunden zu wandern, nicht lange, nur ein paar Stunden. Beim Aufstieg lief er hinter ihr, ihre schlanke Statur bewundernd. Nach dem Abstieg kauften sie ein. Er half ihr die Taschen zu tragen. Und sie las ihm ihr Paarhoroskop für die nächste Woche vor.

 

 

27. Am Abend zündete sie, wie jeden Samstag, sieben Kerzen an. Er starrte auf ihre Hände, die sich graziös bewegten. Er sprach den Segen, leidenschaftlich, jedoch nicht übertrieben, wie sein Vater es immer getan hat:
“ברוך אתה ה’ אלהינו מלך העולם, שהכל ברא לכבודו.“ [3]
Sie wuschen sich die Hände und verteilten ein bescheidenes Abendessen. Am Tisch sitzend sangen sie im Chor, mit ihren zwei und drei anderen Kindern aus der Nachbarschaft, die sie an diesem Wochenende betreuten:
“סימן טוב ומזל טוב” [4]
“אָמֵן” [5]

 
28. Einige Tage später bewegte er sich zur Stadtbibliothek. Er beabsichtigte irgendetwas über das Klima zu erfahren. In der Kartei versuchte er eine wissenschaftlich fundierte, ernste und tiefgründige Arbeit zu finden, die sozusagen das Licht in den Regen bringen konnte. „Das Klima ist ein äusserst komplexes, am kompliziertesten verwickeltes System, das es im Universum gibt. In seinem strukturellen Aufbau erinnert es uns an das menschliche Gehirn und an gewisse Bewusstseinsmodelle. Denn: genau das, was bei uns im Inneren passiert, beobachten wir in der äusseren Welt, wie im Spiegel.“ – hiess es im ersten Teil des Vorwortes zum ersten Buch, das in seine Hände gelang. Diese entmutigende Sentenzen befriedigten seine Neugier nicht im Geringsten. Er drehte ein Handvoll Seiten um und las weiter an einer zufälligen Stelle.

 
29. „Das Auftreten von zuerst unbekannten Bewusstseinszuständen und seelischen Anomalien, die mit der Zeit den Charakter von konstanten Phänomenen annehmen, wurde mehrmals von Psychologen, Soziologen, Philosophen beschrieben. Für fortwährend dauernde Prozesse und Normwidrigkeiten sind starke Schwankungen zu Beginn typisch, die allmählich nachlassen und vergehen. In der Endphase wird das System stabilisiert, es werden jedoch im individuellen oder im kollektiven Unbewussten Spuren hinterlassen, die sich in der Form von immer selteneren Ausbrüchen von Affekten manifestieren, wie etwa Proteste, Auflehnung, Unzufriedenheit, Wut und Verzagtheit. Dem Mensch, der denken, vergleichen und vorhersagen vermag, erscheint es selbstverständlich. Darum gibt es im Prinzip überhaupt keinen Anlass sich aufzuregen. Ein menschliches Wesen scheint in der Lage zu sein sich mit vielen schicksalhaften Ereignissen, Schmerzen und Krankheiten abzufinden, sogar mit dem Tod. Im Vergleich dazu stellt ein kaltes Klima als solches eine nur relativ kleine Herausforderung dar.“

Sein Wunsch das Buch weiter zu lesen verschwand.
Vielleicht war er einfach zu faul dafür? Vielleicht besass er nur ganz wenig den Forschungsglut? Er stellte das Buch zurück ins Fach und ging nach Hause um mit den Kindern zu spazieren. Unter dem Regen.

 

 

30. Einmal im Monat besuchte er einen Psychoanalytiker. Nicht, weil er sich selbst nicht als psychisch gesund erachtete, nein. Auch nicht, weil diese Besuche ihm das Geschehene auf irgendeine Art zu reflektieren halfen und ihm dadurch irgendeinen Nutzen erbrachten. Vielmehr hielt er es für Menschen seiner geistigen Verfassung für angebracht. Beim letzten Besuch fragte sein etwas phlegmatischer Therapeut plötzlich, nach einer längeren Pause, ihm tief in die Augen schauend: „Erinnern Sie sich, wann Sie das letzte Mal Freude verspürt haben?“ Er zögerte mit der Antwort, wandte den Blick jedoch nicht ab. Nach einem tiefen Atemzug antwortete er auf die Frage mit einer anderen Frage: „Und Sie?“  Der Therapeut schwieg.

 

 

31. Im Frühling gewöhnte er sich daran, am See entlang des Hafens zu spazieren. Er hatte vor, ein gebrauchtes Boot zu erwerben. Auf den Wellen unter der Regen zu segeln und nachts zu schlafen stellte er sich als Zustand der Einheit mit dem Wasserelement vor. Als er die Namen von Booten las, hielt sein Blick auf einem Schild auf: “Lilith”. Eine Eichenplatte, geschmückt mit roten Lettern und Ornamenten, eine römische Antiqua-Schrift. Er erinnerte sich an das Lied aus seiner Kindheit: “Wie Sie Ihr Schiff nennen, so wird es schwimmen…”  und entschied sich dazu, andere Bootsnamen zu lesen. Die weiblichen Namen und die Blumen dominierten: „Rosa“, „Margareth“, „Camilla“, „Viola“, „Lolita“… Im Hafen parkierten auch noch: „Nirwana“, „Romandie“, „Tochter der Ruhe“, „Gelassenheit“. Eine Ansammlung von Frauen, Gefühlen und Ländern, nach die denen Bootseigentümer sich sehnten, ohne Anspruch auf Vollständigkeit. Manche Boote besassen keine Namen. Nur die Nummern.

 

 

32. Als er Wasservögel beobachtete wurde ihm bewusst, dass er Ornithologe werden musste. Er konnte stundenlang am Ufer sein und in die Augen von Möven, Enten und Schwänen schauen, ergötzt von Farbspielen ihrer Federn, von der Grazie ihrer Silhouetten. Immer öfter schimmerte im Blick einer Ente eine unmerkliche, ewige Wahrheit durch. Und manchmal erschienen ihm diese Vögel weiser als Menschen. Je länger er sie beobachtete, desto mehr verwandelte sich seine vage Vorahnung in eine Zuversicht. Er erinnerte sich, wie er als Student ein Philosophieseminar besuchte, das “Können Tiere denken?” betitelt war. Damals erschien ihm die Frage berechtigt, heute wusste er die Antwort. Mindestens die Wasservögel waren imstande nicht nur zu denken, sondern auch so zu existieren, als ob sie bereits seit einer langen Zeit den Menschen weit voraus waren und den Sinn der Existenz begriffen haben. Worin konnte der Sinn bestehen, wenn nicht im Folgen des Flusses, in der Suche nach Brot unterwegs? Was könnte oder müsste man sonst noch tun, was wäre hier sonst noch angebracht, wenn nicht lieben, das Nest flechten und die Kücken grossziehen?
Die stumme Weisheit der Vögel schockierte ihn. Das Weltbild, das den Mensch als Krone der Schöpfung in den Mittelpunkt stellte, war in einem Augenblick entthront und gestützt, zerlegt in Flaum, Staub und Asche.

 

 

33. Nun standen ihm schwimmende und fliegende Wesen sehr nahe. Mit der Zeit erkannten sie ihn und gestatteten sogar flüchtige Berührungen. Die Intensität des Kontakts von warmen menschlichen Händen mit den kalten glitschigen Federn bestand gerade in der Flüchtigkeit des Augenblicks. Während des Sonnenuntergangs fütterte er die Wasservögel mit harter Baguette. Im Wasser wurde das Brot schnell weich. Die stille Nähe von Enten, Möwen und Schwänen war der zarteste Anteil seinen monotonen Alltags.

 
34. Auf einer Wanderung, an einem Tag als der Regen wieder schwach wurde, traf er zwei Enten, ein Weibchen und ein Männchen, die sich auf den Steinen wärmten. Das Weibchen döste, indem es den Kopf in den Federn versteckte, und das Männchen beobachtete aufmerksam zufällige Passanten. Er ging auf die Knie, nur ein Paar Schritte von ihnen entfernt, und schaute konzentriert ins Entenauge. Es schien ihm, als würde ihn der Vogel nicht weniger erkennen, als er ihn zu erkennen vermochte. In seiner starren Erwartung, in der Neutralität der Pose schimmerte ein Interesse für das Wesen des Menschen durch, ein Wissbegierde, das er noch nie im Auge eines Menschen getroffen habe.

Als er seinen Blick wandte, bemerkte er, wie ein Schiff voller Touristen in der Ferne verschwand. Er beobachtete Menschen, die auf dem Heck euphorisch Zuckerwatte assen. Sie winkten mit den Pfannen und versuchten sich mit Hilfe der Kameras unter der Kabine des Kapitäns zu verewigen.

 
35. An einem anderen Regentag nahm er ein warmes Bad und bereitete sich einen doppelten Espresso zu. Die Frau machte sich in der Küche geschäftig, geleitet durch ihre übliche Eitelkeit. Er fragte sie geradeheraus, überraschend, viel zu spontan, ob sie nicht Lust verspürt ein drittes Kind zu zeugen:

„Wir brauchen mehr Bewegung“, sagte er. „Wir müssen uns irgendwie weiterentwickeln, in irgendeine Richtung gehen. Aber ich weiss auch nicht genau, wohin… „

„Wohin gehen wir? Was erwarten wir? Was erwartet uns?“ antwortete sie monoton mit vielen Fragen, die ihn an Zitat von Ernst Bloch erinnerten. Er verstummte.

„Manchmal kann ich nachts nicht schlafen“, – sagte sie. „Dann frage ich mich, wie ein kleiner Mensch die Welt des ewigen Regens wahrnehmen wird? Ein Kind, das irgendwann erwachsen wird, dem es jedoch erspart bleibt, eine klare Sonne und einen reinen, unbewölkten Himmel zu erblicken…“

 
36. Es schien ihm, dass sie verzweifelt und bitter sprach, obwohl sie von aussen gewöhnlich aussah. Er stand daneben, nicht Mal drei Schritte weit von ihr entfernt, und er konnte nicht ahnen, woher ein rhythmisches Pochen kam – war es der Regen, der am Dach pochte, oder war es ihr, oder sein Herz? Über das Gesagte dachte er nicht lange nach. Seine eigene Stimme hörte er eben, gleichmässig, neutral:
„Ich glaube, dass der Regen die innere Welt eines Neugeborenen kaum beeinflussen wird. Es kann sein, dass sie sich sogar weniger melancholisch gestalten lässt als die unsere. Die Langeweile, eine passive und trockene Langeweile, wird vielleicht in seinem Leben dominieren, oder es sogar bestimmen. Doch höchstwahrscheinlich wird dem Kind unter dem Regen einfach nicht das Glück oder das Unglück gegeben, den Regen so zu spüren, wie wir ihn spüren. Und wenn doch, was hindert uns daran einen Versuch zu wagen? Ausserdem… ausserdem kann der Regen in jedem Moment aufhören.“

 
37. Sie wandte den Blick ab, schaute aus dem Fenster. Ihr war kalt. Sie drückte ihren Körper an die gusseiserne Heizung und fragte leise:
„Warum denkst du so? Warum kann der Regen in jedem Moment aufhören?“
„Weil das, was plötzlich begonnen hat, auch genauso plötzlich aufhören kann.“
Dagegen hatte sie nichts einzuwenden. Sie lächelte. Sie war still. In Gedanken versunken, auf den Gehweg aus dem Fenster schauend, beobachtete sie meditativ, wie die schweren Silbertropfen an den Fensterscheiben zerbrachen. Er stand hinter ihr und küsste zärtlich ihren Nacken. Er fragte sie:
„Was fühlst du gerade?“
Und sie antwortete:
„Nichts.“

 

 

38. Er berührte ihre Hand. Sie setzten sich an den Tisch. Nach dem Abendessen brachten sie die Kinder ins Bett. Sie gingen ins Schlafzimmer. Rein äusserlich geschah alles wie immer:
Geschlossene Türen, geöffnete Münder, entblösste Körper.
Zärtlichkeiten.
Grobheiten.
Ein Orgasmus, plötzlich herbeiströmend, abgerissen, wie ein Krampf.
Er ergoss sich in sie, rhythmisch schauernd.
Genauso wie der Regen draussen.

 
39. Es war ihm bewusst, dass Ihre Welten sich stark verändert hatten, seitdem sie sich kannten. Das erste Kind war gezeugt worden, als sie durch gegenseitige Verliebtheit beflügelt wurden: so, als ob sie das Vergnügen in der Stille, in der Erwartung auf einen höheren Ruf achtsam belauschten. Die zweite Zeugung war das Ergebnis ihrer festen, reifen Beziehung. Sie floss aus dem Wohlgefühl heraus, aus dem Überschuss an gegenseitiger Zuneigung und Verbindlichkeit. Es geschah am frühen Morgen unter dem freien Himmel im Garten seiner Mutter. Ihrem wonnigen, süssen, echten Stöhnen sangen die Vögel nach. Das dritte Kind erwies sich als Resultat des fortwährenden Regens und des Seelenzustandes, der mit dem Regen zusammenhing. Um das Klopfen des Regens auf das Blechdach zu unterdrücken, stand er kurz auf und spielte seine Lieblingsplatte ab, das zweite Klavierkonzert von Rachmaninoff. Die Glocken schlugen feierlich und leidenschaftlich.
Aber ihr lautes, tiefes Atmen hörte er jetzt nicht mehr.

 


40. Er schlief ein in einer seligen Wonne, während er unbewusst den ungestümen Klavierpassagen und dem Klang der Glocken zuhörte. Es klang so, als ob sie  zur Unsterblichkeit aufriefen. Im träumerischen Schlummer dachte er über die Frage nach, die sie ihm am heutigen Abend stellte, über die eigene Antwort. Den Kindern, die während des Regens gezeugt werden, erscheint der Regen als etwas Selbstverständliches. Ein klares, trockenes, sonniges Wetter wäre für sie hingegen eine Legende. Sie wären vielleicht in der Lage, es gedanklich zu fassen, als Geschichte, die Erwachsene ihnen erzählen. Als ob der fortwährende Regen in ihren Genen festgeschrieben wäre, als ob er ein für alle Mal sich in ihren Seelen versiegelte. Der Regen bildet für sie einen Hintergrund für das restliche Leben, den man aus der stillen Präsenz des Daseins nicht ausschliessen kann. Er war immer schon da, wie der Körper, der Raum und die Zeit. Darum wird der Regen sie nie in Staunen versetzen. Er wird keine Seelenqualen bei ihnen verursachen. Sie werden den Regen als Gegebenes annehmen.

Auch die Stadt unter dem Regen war und wird für sie nie anders sein. Im Gegenteil, es wird sie sehr überraschen, wenn der Regen plötzlich aufhören wird, die Pfützen trocknen und der Himmel völlig klar wird. Das stellt sich ihnen als etwas Unglaubliches dar, wie eine seltsame Erscheinung aus dem Kinderbuch, die plötzlich zur „Realität“ wurde.


[1]          Rus.: Dein Leib wird ihre Gedanken auffüllen…

[2]          Rus: Zieh dich aus! Gehe nackt auf die Strasse! Und ich werde meine Eifersucht unterdrücken, wenn es für die Sache nötig erscheint. Los! Zieh dich aus! (Nautilus Pompilus / I. Kormilzev „Striptease“; 1986.)

[3]   [Barukh ata Adonai Eloheinu melekh ha‑olam shehakol bara lichvodo] Gesegnet seist Du, GOTT, unser Gott, König des Universums, Schöpfer der Frucht des Weinstocks.

[4]   [Siman tov umazal tov] frei übersetzt Viel Glück oder Viel Erfolg.

[5]   [Amen]

 

  • 1
  • 2

© 2014 - 2017 Elias Kirsche, All Rights Reserved.

Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене Как самим сделать лепнину на стене

Тоже читают:



Вышивка крестом вертикальные панели

Цветок из ленты своими руками на вилке

Поздравления с день россии в прозе короткие

Ремонт ручек москитной сетки своими руками

Телефонная сигнализация своими руками